Ангел
Шрифт:
— Мы с надеждой ждали их два полных временных лона. Но они… Они так и не пришли к этому порогу… Очевидно, Оно всё-таки настигло их там, среди чужих нам звёзд…
Они стали Звёздной пылью, стали теми жертвами, которые, приняв свой последний бой, дали нам бесценную возможность скрыться. Увлёкшись избиением наших основных сил, Оно, видимо, завязло в бою и всё-таки упустило нас, совсем немногочисленных.
Распорядись же этой последней надеждой тонхов так, чтобы мои потомки населяли не один Дом, не одно Звёздное Озеро. Береги каждого
Наагрэр качнулся в постели, словно его позвоночник отказывался служить, будучи не в силах более держать грузное тело вертикально. Он удержался лишь благодаря могучей руке сына, за которую хватался из последних сил.
Последним усилием, перед тем как утомлённо повалиться навзничь, Наагрэр по возможности утекающей жизни торжественным голосом произнёс:
— Мой Сын, я… ухожу к Пустоте Звёзд. Я постараюсь не задерживать долгожданную свободу моего народа своей Смертью… Приготовь моё тело в Путь, даже если я буду ещё дышать. А затем… затем сразу же подними корабли великих тонхов в небо этого глупого и столь недалёкого в свое раздробленности Дома…
Он в истощении закрыл глаза и опрокинулся на спину. Доленгран почтительно, но мимолётно коснулся лбом его холодеющих щёк и поторопился к выходу. Его грудь распирала радость предстоящего…
…Смерть для тонха никогда не была чем-то трагичным. Напротив, стремление воссоединиться с Бесконечностью, перед которой восторженно трепетали их души, словно подгоняло их организмы. И среди них не было востребовано долгое прощание.
Доленгран выходил от умирающего ликующим. Пятьсот тысяч таких воинов, как тонхи — это было даже много для такого Дома, как скромная в своих размерах и разобщённости слабых сил Земля…
И потому он не придал значения слабому жесту Наагрэр, словно из последних сил тщетно пытающегося сказать что-то важное стремительно покидающему его сыну. Рука старика беспомощно пала на так и лежащую с ним рядом книгу…
Доленгран, как и прочие, как и сам Наагрэр, так и не был поставлен в известность относительно некоторых новых фактов, которые совсем недавно стали известны Гарперу и Тику. Фактов, которые могли бы весьма охладить его пыл. Даже испугать.
Да и кто сообщил бы о них? Тик был мёртв. А Гарпер…
Да разве стал бы он делиться с тонхами тем, что где-то рядом бродит некто, отщипывающий им головы, словно курчонкам?! И что он принёс с собой то, что может помешать его, как он считал, совместным с тонхами, планам?
Питер теперь не поделился бы этими, как он думал, его личными, приватными и крайне выгодными для него самого знаниями ни с другими людьми, ни тем более с тонхами.
…Даже за всё золото этого мира…
Глава X
Это место подходило мне просто идеально. По всем параметрам. В этом мире, и в этих странах тем более,
И тем не менее, я нашёл такое место. В глухих и труднодоступных предгорьях.
Полуразрушенная, поросшая мхом и травой на крыше хижина, некогда начавшая было даже гореть. По всей видимости, нечто вроде заброшенного охотничьего домика, стоявшего на краю лесного массива, упирающегося в глубокую пропасть. За которой через очередной хребет начиналась граница со Словенией. Там иногда мелькали высоко в небе истребители или раздавался гул секущих воздух шустрых пропеллеров.
То, что я нахожусь в Австрии, я уже понял. По упаковкам продуктов и рекламным надписям с адресами и реквизитами фирм на бортах грузовых автомашин.
Сначала мне показалось, что меня занесло в Германию. Но затем по этим факторам и по некоторым особенностям местного диалекта, наморщив лоб, я догадался, что немецкий здесь явно несколько «обработан». Как и в Дании. На свой собственный, местный лад.
Происшедшее два дня назад или ранее осознавалось с трудом. Отчасти в это не верилось. Не воспринималось мозгом то, что я стал убийцей.
Нет, я не помнил всех подробностей своих действий. Так, кое-какие обрывки. Но от этого мне не становилось легче. Поскольку всплывающие буквально по крупицам, эти подробности были очень кровавыми…
Первой моей мыслью, когда я буквально очнулся в угнанном мною джипе, который я, видимо, совершенно спокойно и без пошлых «человеческих» мыслей об ответственности, «взял» с какой-то стоянки, походя опрокинув наземь настырную охрану, было сдаться в полицию. А потом внезапно для себя я понял, что это попросту невозможно!
С ужасом я был вынужден признать, что отныне я не властен над собою, как живая сущность, как личность. Даже если допустить, что я сейчас же добровольно явлюсь в отделение и напишу слёзную явку с повинной, дам себя замотать толстенными цепями по самую макушку, неведомая, пугающая меня самого сила, спящая во мне, в нужный ей момент просто заставит меня, моё не принадлежащее уже мне до конца тело, освободиться.
При этом будут жертвы. Немалые, если учесть «рвение» тех, кто с радостью наденет на меня наручники. И тогда я вообще окажусь в постоянном поиске, драке, арестах, убийствах при регулярном «освобождении» и бегах.
В конце концов, на меня, может, и плюнут, а может, и постараются найти управу — то есть прибить любой ценой как крайне опасную для мира личность. Поскольку я находился в состоянии страшной вседозволенности и абсолютного равнодушия к земным проблемам не всё время, а лишь на период, необходимый кому-то для совершения изощрённого убийства мною кого-то, такая перспектива отношений с местным Законом или, храни Боже, с объединёнными против моей персоны усилиями ряда государств, меня почему-то не устраивала…