Шрифт:
Глава 1
Онаил Митятюля, человек небольшого роста, худощавый с необычно приподнятым лбом и густой шевелюрой, с ярко выраженным удовольствием вслушивается в собственные слова.
– Главный редактор Московского международного книжного издательства! Чёрт, звучит неплохо…
Стоя на кухне, одетый в фартук и держа в руках половник, Митятюля раз за разом громко повторяет эти слова.
Он провёл последние 20 лет, работая в должности корректора. И чуть ли не все эти годы, Митятюля мечтает о должности главного редактора. Высокая зарплата. Уважение всего штата служащих редакции.
Он не думает о том, что за это время, ничего не изменилось, что он всё так же работает в должности корректора, одного из многих, и, скорее всего, уйдёт на пенсию в этой должности.
Он не думает о том, что в редакции к нему относятся с полным равнодушием. Его попросту никто не замечает. Или замечают, когда передают очередную рукопись. Но не больше, чем горшок с растениями или вешалку, которая стоит в комнате много лет. Он об этом не думает. Он мечтает. Он мечтает о должности главного редактора издательства.
Митятюля не замечает, что широко улыбается, как не замечает и грозного взгляда своей жены, высокой, обаятельной женщины с безукоризненно правильными чертами лицами, застывшей на пороге кухни.
– Онаил!
От неожиданно раздавшегося голоса, Митятюля вздрогнул и выронил половник. Раздался звонкий стук. Половник покатился по полу. Уткнувшись в газовую плиту, он остановился. Митятюля посмотрел на половник, а потом поднял взгляд выше.
– Горит,…горит же чёрт…
Митятюля спохватился и бросился к духовке, из которой валил густой дым. Он, беспрестанно суетясь, открыл дверцу духовки. Дым повалил сильнее. Митятюля схватил, какую то тряпку, лежащую на столе и, сунув её в духовку, вытащил блюдо с жарким. Жаркое, обжигаясь, он поставил на кухонный стол и тут же отдёрнул от него руки и начал на них дуть.
Как предполагалось, это должен был быть, запечённый гусь, приготовленный по особому рецепту Митятюли. Он посмотрел на жаркое, вернее на то, что выпеклось из гуся, затем перевёл взгляд на жену. Госпожа Митятюля, лишь укоризненно покачала головой.
– Чего… Ленусь? – Митятюля развёл руками в сторону, – Что не так? Гусь как гусь. Мне кажется, он…неплохо выглядит.
– Гусь? – жена косо на него посмотрела, затем ткнула указательным пальцем правой руки на маленькую, чёрную обугленную массу и с сарказмом добавила: – Может он, и был гусём, но сейчас его даже курицей назвать язык не поворачивается. Приберись, а лучше выкинь своего гуся.
– А что я детям скажу? Я ведь я обещал им на ужин гуся.
Госпожа Митятюля развела руками, словно говоря: «как заварил кашу, так и расхлёбывай». Она, собрала волосы на затылке и одним движением закрепила их. Затем, повернулась, и легко покачивая стройными бёдрами, вышла из кухни.
– Ты всегда бросаешь меня, когда возникают проблемы! – закричал ей вслед Митятюля. Его охватило раздражение, но оно сразу же прошло, когда он увидел как жена возвращается обратно.
– Я так и знал, что ты передумаешь, – Митятюля торжествует. Он надеется, что она подойдёт и обнимет его. Он уже протягивает руки ей навстречу,
– Что это? – она указывает пальцем на почерневший кусок материи, с помощью которого Митятюля вытаскивал гуся.
– Как что? Разве не видно, что? – слегка издевательски поинтересовался Митятюля. На губах у него заиграла насмешливая улыбка, но она мгновенно испарилась, как только раздался рассерженный голос жены:
– Это моя скатерть! Моя любимая скатерть!
– Правда? А я и не знал! Я тебе другую куплю…
– Не надо мне другой, – гневно закричала на него жена, – всё, с меня хватит твоих кулинарных опытов. Чтобы духу твоего на кухне не было, понятно? Я не шучу Онаил. Не смей больше заходить сюда.
– А где я буду, есть? – осторожно поинтересовался Митятюля. Он видел, в каком состоянии находится жена, и поэтому не хотел затевать с ней ссору.
– Там где и всегда. В столовой!
– Конечно. Как скажешь милая! – настороженно озираясь на жену, Митятюля засеменил к выходу.
– Фартук сними.
– Конечно, конечно, – Митятюля снял фартук и протянул жене. Та, с угрожающим видом, вырвала у него фартук из рук.
– И гуся своего никчемного забери! – потребовала госпожа Митятюля.
– Прости милая, я знаю, что это твоя любимая, но… – Митятюля, опасливо поглядывая на жену, завернул гуся в злополучную скатерть и, сунув под мышку, поспешно покинул кухню.
Митятюля, вышел в маленький холл, а оттуда прошёл к двери. Он всё время шёл на цыпочках, и постоянно оглядывался назад, всячески стараясь не привлекать к себе внимание жены. Митятюля, осторожно открыл входную дверь и так же осторожно закрыл её за собой. Он сделал шаг, собираясь спуститься по лестнице, но поскользнулся и с грохотом покатился по ступеням. Гусь, завёрнутый в скатерть, вылетел из под мышки.
– Я говорила тебе, что надо убрать снег! – раздался из дома голос. В проёме двери показалось лицо жены. Увидев его сидящим на снегу, возле лестницы, жена коротко засмеялась.
– Вот видишь, к чему приводит твоя самостоятельность? Вместо того чтобы жарить гуся, убрал бы снег с лестницы. В следующий раз, будешь более внимателен к моим просьбам – она скрылась, а вскоре вернулась и кинула ему тёплую куртку, – оденься, не то снова простудишься.
Жена ушла, Митятюля облегчённо выдохнул. Охая и кряхтя, Митятюля поднялся со снега и начал отряхиваться. Очистив, снег от одежды, он поднял куртку, но надевать не стал. Изобразив злорадную гримасу входной двери, он, аккуратно сложил куртку на нижней ступеньке лестницы и уже собирался уходить, когда снова, и с удивлением, услышал голос жены:
– Я сказала, надень, а не положи на лестницу!
Митятюле, ничего не оставалось, как поднять и надеть куртку. Одеваясь, он покосился на входную дверь и пробормотал под нос:
– Через лет десять станет такой же ведьмой, как и её мамаша!
– И не вздумай ругать мою маму! – раздался голос из кухни.
Митятюля, некоторое время растерянно смотрел на закрытую входную дверь, а потом, начал искать взглядом злополучного гуся.
Небольшой двор был полностью завален снегом. Свободной оставалось лишь узкая дорожка, ведущая к наружной калитке. Митятюля прошёлся по дорожке, но так и не нашёл того, что искал. Он снова вернулся к лестнице и огляделся. Гуся нигде не было видно.