Ангел сердца
Шрифт:
Но больше всего меня поразил не тот факт, что вооруженного столкновения всё же не избежать, а то, что Дима сам предлагает себя в виде жертвы. Это невообразимо. Так не должно быть! Я на собственной шкуре испытала жестокость этих людей, кроме того, я больше чем уверена, что во второй раз они не поверят Диме. Он уже предал их, и не однажды, если считать наш побег неделю назад. Неужели он сам не понимает, на что идет? Ради чего? Что он хочет доказать и кому? Штатскому – что он смелый? Или мне – что последнее слово
Я старалась справиться с нахлынувшей на меня слабостью и страхом. Мне хотелось чувствовать смелость, решимость, может быть, даже злость. Вскочить бы сейчас, закричать, заставить к себе прислушаться. Вместо этого я сидела на краю койки и нервно теребила собственные пальцы.
Сердце чувствовало беду. Диме нельзя туда идти, ни в коем случае. Но я знала, что он меня не послушает. Если бы я могла его остановить! Но я не могу. Он всегда принимает решения сам. Да и кто я вообще, чтобы к моему мнению здесь прислушались?
Штабского можно понять. Ему всё равно, кого принести в жертву, лишь бы спасти собственную шкуру и выполнить поставленную задачу: восстановить в городе порядок. Все понимают, что жертв не избежать. Для них жизнь семнадцатилетнего парня не значит ничего. А для меня она значит слишком много…
– Вы не можете, – прошептала я, но меня никто не услышал, так как в это же время заговорил Васильевич.
– Это исключено, вы же понимаете. Он несовершеннолетний, и мы не имеем права рисковать его жизнью.
– Мы ничьей жизнью не имеем права рисковать. Но это неизбежно. А тот план, который предложил этот молодой человек – это же отличная стратегия! За свою смелость Вы будете вознаграждены, уж поверьте мне. Считайте это Вашим особым заданием.
– Если будет кому вручать вашу награду, – пробурчал Васильич.
Мое сердце снова сжалось. Я не могла начать говорить сейчас, но надеялась, что нам ещё дадут время побыть наедине, и тогда я смогу попробовать переубедить Диму.
– Он ранен, как он может выполнять ваше задание? – Васильич не сдавался, он защищал жизнь Димы так, как хотела, но не могла защитить я сама.
– Всё в порядке, – ответил Дима, и тотчас в доказательство своих слов рывком поднялся и уселся в кровати, свесив ноги, бросая на Васильича взгляд победителя.
– И ты думаешь, брат тебе снова поверит?
– Я сделаю всё от меня зависящее. Но у меня одно условие, – Дима повернулся к штабскому и четко произнес, давая понять, что альтернативного варианта здесь быть не может: – Мой брат должен остаться в живых. Вы должны пообещать мне сейчас, при свидетелях, что когда всё закончится, он будет помилован.
– Хорошо, – задумчиво проговорил тот, как будто это решение давалось ему путем нелегких размышлений и внутренней борьбы с самим собой. – Я согласен на Ваше условие. А сейчас, я думаю, нам не помешало бы обсудить
– Пожалуйста, – пожал тот плечами, понимая, что переубедить двух твердолобых товарищей ему не удастся.
Дима без посторонней помощи вышел из кабинета, немного нагнувшись вперед и придерживая рукой марлевую повязку в области раны. Штабский и Васильич вышли вслед за ним. Я легла на койку и закрыла глаза, чтобы не видеть этих сочувствующих взглядов оставшихся и не чувствовать тупую боль изнутри. Дима, Дима, что ж ты творишь?..
Дима вернулся через полтора часа. Мне показалось, что он был бледнее обычного, но, может быть, это просто сказалось мое волнение или дело было в плохом освещении. Я ждала, что он сам начнет со мной говорить, но он спокойно занял свое место на койке и даже не взглянул в мою сторону. Я подождала несколько минут и подошла к нему сама. Заняв маленький кусочек его кровати, я открыла было рот, чтобы что-нибудь сказать, но тотчас закрыла, предчувствуя, что стоит мне лишь произнести что-нибудь, как слезы градом польются из моих глаз.
«Я не хочу тебя терять», «Пожалуйста, не оставляй меня!», «Зачем ты это делаешь?» – вот что я хотела сказать. Вот что сказала бы, будь я чуточку посмелее.
Он понял всё сам и вздохнул так, словно объяснять в сотый раз одно и то же ему надоело.
– Надя, давай без истерик. Это не обсуждается, я уже всё решил.
– Ты решил! – возмущенно всплеснула я руками, – А как же: «мы в ответе за тех, кого приручили», а? Пойми ты, ты один не можешь спасти весь мир!
– Весь мир – нет, но то, что я могу сделать – я сделаю. Таков закон жизни: мужчины воюют – женщины ждут.
Он улыбнулся, но я совсем не разделяла его настроя.
– Дима, я говорю серьезно. Этим должны заниматься специально обученные люди, военные, а не школьники!
Он положил руки на колени, беспокойно проведя по ним несколько раз, и сказал:
– Ты забыла – я знаю то, что не знает ни один военный. Наша задача – опередить их, не допустить ещё большее количество жертв. Понимаешь ты, мне необходимо это сделать, чтобы помочь всем нам выжить и прекратить беспорядки в городе. И, возможно, единственный шанс спасти моего брата.
– А ты уверен, что он хочет спастись?
– Он не понимает, во что вляпался.
– Это ты не понимаешь, во что вляпался! – я уже не обращала внимания, что говорю на повышенных тонах. Для меня это был единственный шанс докричаться до Димы. В прямом смысле. – Ты даже не замечаешь, что начинаешь говорить фразочками людей из штаба: «это необходимо», «я всё решил», «наша задача»… На самом деле ты пытаешься убежать от себя и заглушить чувство вины от того, что был к ним причастен, разве не так?