Ангел пустыни
Шрифт:
– Вот именно, - оживился Степан Чобу.
– Мне в МУРе ребята говорили, что икона "Иоанн Ботезаторул", "Ангел пустыни" еще ее называют, не меньше тридцати тысяч долларов стоит. Я даже не поверил, думал разыгрывают. Оказалось, все точно, у них там какой-то знаменитый эксперт есть, женщина, она определила.
Ему никто не ответил. Все сидели молча, наблюдая, как начальник сосредоточенно перелистывает папку с делом. Переложив последний лист, полковник оторвал голову от стола. Его обычно добродушные голубые глаза смотрели
– Будем брать, пора. И сразу ко мне.
– Он обвел глазами подчиненных.
– Других предложений или возражений как будто нет? Так и запишем, - улыбнулся Ковчук, и снова его взгляд приобрел обычное выражение.
Очная ставка
Воронкова привезли сразу после обыска в его квартире. С выражением крайнего негодования на холеном лице он нервно, энергично шагнул в дверь и направился было к маленькому столику, приставленному к массивному столу хозяина кабинета, но Ковчук указал на стул, одиноко стоящий посреди комнаты:
– Сюда, пожалуйста.
Воронков правильно истолковал этот жест. На побледневшем лице выступили красные пятна.
– Может быть вы, наконец, объясните, что все это значит?
– он говорил тихо, как бы сдерживая переполнявшее его благородное негодование. Сначала вот эти люди.
– Воронков кивнул в сторону сидящих возле окна Кучеренко, Чобу и Андроновой, - врываются в мой дом с обыском, а теперь вот вы, извините, не имею чести знать ваше имя и отчество, обращаетесь со мной как с преступником. По какому праву?
– Вы спрашиваете, по какому праву?
– переспросил полковник, с интересом разглядывая Воронкова.
– По праву закона, перед которым эти люди, как вы изволили назвать сотрудников уголовного розыска, несут ответственность... так же, как и я, начальник управления. А теперь разрешите напомнить, что вопросы здесь задаем мы, и чем скорее вы на них ответите, тем лучше.
Полковник говорил сдержанным, рассудительным голосом, только чуть прищуренные глаза выдавали, что это стоит ему немалых трудов. Он весь подобрался и даже, как показалось Кучеренко, помолодел. Во всяком случае, Петру Ивановичу не доводилось видеть его таким прежде. На Воронкова слова полковника не произвели впечатления. Глядя куда-то поверх лица Ковчука, он со скрытой угрозой сказал:
– Теперь я понимаю... Вы покрываете произвол своих подчиненных. Это возмутительно. Я буду жаловаться... Я требую, чтобы меня приняло вышестоящее руководство. Я это так не оставлю...
Глаза полковника сузились еще сильнее.
– Жаловаться - ваше право, гражданин...
– Он сделал намеренную паузу, прежде чем назвать фамилию Воронкова.
– К сожалению, сегодня у министра неприемный день, придется отвечать на наши вопросы. Не желаете - дело ваше. Мы люди не гордые, можем и подождать.
– Он нажал кнопку звонка, и в кабинет тотчас вошел немолодой старшина.
– Уведите задержанного, приказал Ковчук.
Воронков смерил старшину презрительным взглядом, встал,
– А что вас, собственно, интересует?
– Многое, гражданин Воронков.
– Полковник пододвинул поближе толстую коричневую папку. В глазах Воронкова промелькнула тревога. "Дорого бы дал ты, - подумалось Ковчуку, - чтобы заглянуть в содержимое этой папки".
– Да что же вы стоите, присаживайтесь, - продолжал он как ни в чем не бывало, знаком отпустил старшину и повернулся к старшему лейтенанту: - Товарищ Чобу, ведите протокол.
При упоминании о протоколе Воронков оторвал наконец глаза от папки и удивленно спросил:
– Какой протокол? Это что, допрос?
– Вы не ошиблись, гражданин Воронков, - подтвердил полковник, именно допрос подозреваемого Воронкова Олега Георгиевича, тысяча девятьсот...
Воронков не дал ему продолжить:
– Это я, значит, подозреваемый?..
– Он деланно рассмеялся.
– Да, пока подозреваемый.
– Что значит - пока?
– Видите ли, у нас так: сначала - подозреваемый, потом - обвиняемый, наконец - виновный. Конечно, не каждый подозреваемый становится обвиняемым, а тем более виновным.
– И в чем же вы меня подозреваете?
– Воронков деланно рассмеялся. Это просто невероятно.
– Об этом поговорим немного позже, а пока расскажите о себе.
– А что рассказывать?
– Воронков передернул плечами.
– Вы, небось, и сами справки навели. Моя жизнь на виду, дом открыт, меня многие в городе знают, мое общественное положение известно. Что вас, собственно, интересует?
– повторил он свой вопрос.
– Допустим, ваше занятие коллекционированием старинных вещей.
– Вот оно что!
– воскликнул Воронков.
– Кажется, я начинаю понимать. Меня оклеветали завистники, недруги, эти тупицы, бездари, которые абсолютно не смыслят в искусстве, а лезут туда же. А я всю сознательную жизнь занимаюсь собирательством. Это моя страсть и, без ложной скромности, могу сказать, что кое в чем разбираюсь.
– Охотно вам верю, Олег Георгиевич, - Ковчук согласно кивнул. Однако у вас дома при обыске не обнаружено никаких старинных предметов искусства. Это обстоятельство выглядит несколько странно.
Воронков снисходительно улыбнулся:
– Вы меня извините, товарищ начальник, но сразу видно, что вы собирательством никогда не занимались.
– Не приходилось, - полковник виновато развел руками.
– Знаете, все недосуг как-то. Однако вы не ответили на мой вопрос.
– Тут и отвечать нечего, все ясно. Коллекционер бы меня понял сразу. Видите ли, я человек настроения, увлекающийся, так сказать. Главный интерес для меня представляет не сама антикварная вещь, а сам процесс ее поиска и последующего изучения. Часто к вещи как-то охладеваешь, привыкаешь, что ли... И расстаешься без сожаления. А потом все снова. Поверьте, это так интересно!