Ангел молчал
Шрифт:
— Я вас в самом деле не задерживаю? — с тревогой спросил он.
Ганс покачал головой:
— Да нет. Вы просили меня как-нибудь зайти, вот я и…
— Совершенно верно, — перебил его священник. — Я просил вашу… вашу супругу вам передать… Минуточку. — Он подошел к столу, налил кофе в чашки и сел. — Берите, пожалуйста, хлеб и сироп.
— Я уже позавтракал. А вот кофе очень кстати. Такой горячий.
— Все же съешьте хоть чего-нибудь.
— Спасибо.
Священник ухватил ломтик хлеба с помощью ножа и указательного пальца левой руки, сложив их в виде щипцов,
Ел он медленно, как едят люди, желающие отодвинуть подальше тот ужасный миг, когда им больше нечего будет есть, и знающие, что они все равно не наедятся. Кроме того, от сиропа у него, по-видимому, разболелись зубы, потому что его лицо время от времени искажалось гримасой боли. Он пытался скрыть это, и тогда на его лице появлялась жалкая ухмылка. Последний ломтик хлеба он съел без сиропа и запил горячим кофе.
— Но курить вы, конечно, курите, — произнес он, подобрав с тарелки последнюю крошку.
— Да, — кивнул Ганс.
— Передайте мне, пожалуйста, вон тот пакетик.
Пакетик лежал на книжной полке между чемоданом и картонной коробкой, набитой, видимо, грязным бельем; он был заполнен грубо порезанными темно-коричневыми табачными листьями. Ганс передал ему пакетик, одновременно вынув из кармана свою табакерку, в которой не было уже ничего, кроме нескольких табачных крошек и тоненькой стопки папиросной бумаги.
— Вы сами скручиваете?
— Да.
Священник протянул ему пакетик с табаком и принялся набивать свою трубку, потом откинулся на спинку стула и сказал, откашливаясь:
— Не знаю, как начать, извините. У нас не принято приглашать к себе домой верующих. Мне кажется, это вызывает недовольство — наше начальство очень чувствительно к малейшим намекам на вербовку новообращенных. — Он закашлялся и вытер выступившую на губах белую пену. — Но я почел себя вправе пригласить вас, потому что знаком с вашей женой и, посетив вас, убедился, что именно вы приходили недавно ко мне в ризницу. Как видите, ризницу нам пришлось освободить — главный фронтон верхней церкви рухнул, и на потолке ризницы появились трещины…
— Я видел.
— Эта церковь очень некрасива, — сказал священник, пожав плечами. Очевидно, он предпочитал говорить о чем угодно, только не о том, о чем собирался. — Это все, что осталось от больничной часовни… А вы и не знали, что я знаком с вашей женой?
— Не знал.
— Я хоронил ее ребенка.
— Это был не мой ребенок…
— Вот как… — Священник опять откашлялся и начал нервно теребить трубку, видимо, она плохо раскуривалась. — Я его похоронил. Ваша супруга — очень верующая женщина.
— Вот как?
— А вы не знали? — Он вынул изо рта трубку и взглянул на Ганса с искренним возмущением.
— Нет, — сказал Ганс. — Я не знал, что она очень верующая. Мы с ней говорили о религиозных вещах лишь недавно и очень кратко…
— И вы не женаты? Я хотел сказать — не обвенчаны?
— Не женаты
Священник промычал что-то и вновь сунул трубку в рот. Табак плохо горел, приходилось все время сильно затягиваться, и от этого священник даже немного задохнулся. Спустя какое-то время табак наконец разгорелся, и по воздуху поплыли густые облачка дыма.
— Видите ли, — опять заговорил священник, — я уже несколько раз беседовал с вашей женой еще до того, как вы здесь появились. Она действительно верующая, даже набожная женщина. А вы этого не знали, в самом деле не знали?
Ганс молча покачал головой. Табак был очень крепкий, очевидно слегка подсушенный самосад. У него немного закружилась голова, и усталость разлилась по всему телу, словно медленно действующий яд, который отключает сознание. Он отхлебнул глоток кофе, заметил, что священник приподнял руку, чтобы налить ему еще, и невольно заглянул внутрь черного и широкого, свободно свисающего рукава. Он увидел мускулистую волосатую руку, закатанный до локтя рукав рубашки и подумал: «Почему он закатывает рукава, если мерзнет?» Горячий кофе немного привел Ганса в чувство, и он заметил, что священник, видимо, все это время что-то говорил, а он несколько фраз, вероятно, пропустил, потому что теперь услышал:
— …Святые Дары… Не понимаю, как можно верить в Бога и пренебрегать Его Дарами? Вы можете мне это объяснить? — Но ответа он явно не ожидал. — А сами вы тоже верующий или нет? — Священник бросил на него пронзительный взгляд и повторил свой вопрос уже громче и строже: — Вы верите в Бога?
Видимо, на этот вопрос он ждал ответа.
— Да, — не задумываясь ответил Ганс. На самом деле ему только сейчас пришло в голову, что он, в сущности, никогда не переставал верить. Все эти вещи разумелись для него сами собой. Хотя частенько он так уставал, что они казались ему не столь важными.
— Ага, все-таки да. — Священник улыбнулся. — Ну что ж, это уже немало. — Он еще шире улыбнулся, и на его лице вновь появился отблеск какой-то непробиваемой тупости. Он отложил трубку. — И у вас есть ходатай, да такой убедительный, что вы, скорее всего, не сможете отказаться выполнить его просьбу.
Ганс недоуменно уставился на него. Покачав головой, он с трудом произнес:
— Может быть, вы имеете в виду мою матушку…
— Не только матушку, но, вероятно, и отца… и еще кое-кого, кого вы совсем не знаете… Но один такой ходатай у вас есть наверняка. Уверяю вас, к этим младенцам можно возносить молитвы, это однозначно и теологически исключает какие-либо сомнения, что они — на Небе, понимаете?
Ганс отрицательно затряс головой.
Священник растерянно посмотрел на него и испуганно пробормотал, прищурившись:
— Ну, этот ребенок — разве вы не поняли?
«Ах, вот он о ком, он имеет в виду ее ребенка», — подумал Ганс. Были дни, когда он о нем и не вспоминал, а иногда эта мысль преследовала его нестерпимой болью, несказанным страданием, которое он даже не знал, как назвать. Посмотрев священнику прямо в глаза, Ганс сказал:
— Так-то оно так, только это был не мой ребенок.