Анелька
Шрифт:
— Обо всем. Пиши, что мама больна, папа расстроен, что ты хочешь учиться, но на это нет денег…
— А я вовсе не хочу учиться!.. — прошептала Анелька. — Лучше деньги, которые получает панна Валентина, употребить на хозяйство…
Как пан Ян ни был расстроен, он громко рассмеялся.
— Ты неподражаема в своей откровенности! — воскликнул он. — Если не хочешь обременять родителей, так тем более надо просить у бабушки денег на ученье…
— Да я… не умею просить…
Пан Ян посмотрел на Анельку, и в его взгляде одновременно отразились и недовольство и радость. Он был недоволен тем, что Анелька
— Видишь ли, девочка моя, — стал он объяснять Анельке, — бабушку мы можем просить, во-первых, потому, что она мне заменила мать, во-вторых, она нам ровня, в-третьих — женщина пожилая, в-четвертых — деньги мы ей вернем. Наконец ее состояние как бы уже наше — ведь когда-нибудь оно непременно перейдет к нам.
Хотя Анелька и привыкла верить отцу, эти доводы ничего не говорили ее сердцу. Не сомневаясь в их справедливости и разумности, девочка не могла побороть чувства отвращения, как это бывает при виде лягушки: хоть и знаешь, что создана она господом богом и приносит пользу, но все же приласкать ее, как птичку, невозможно.
— Так ты напишешь бабушке? — настаивал отец.
— Милый папочка, мне бы очень хотелось, но я не знаю, что писать…
— Напиши, что любишь ее, хочешь познакомиться с ней, — говорил отец, теряя терпение.
— Я ее боюсь…
— Это нехорошо; она наша ближайшая родственница, а родственников надо любить…
— Я знаю…
— Вот видишь! Ладно, я сам продиктую тебе письмо.
Анелька снова почуяла фальшивую ноту в словах отца. Недавно был день его рождения и она должна была написать поздравление под руководством панны Валентины. Но учительница наотрез отказалась ей помочь, заявив, что не станет подсказывать надуманные слова и учить Анельку лицемерию. Если дочь любит отца, она сама сумеет найти нужные выражения.
Анелька сочинила поздравление сама, и оно очень понравилось родителям. Они похвалили поступок гувернантки, одобрили ее взгляды; Анелька радовалась, ибо она чувствовала, что все были искренни.
А сегодняшний разговор с отцом сильно огорчил ее. Никто лучше ее не замечал печали родителей, не понимал, что им грозит какая-то беда; но свои наблюдения девочка затаила в самой глубине души. Выражать открыто свои чувства казалось ей неприличным. Как же так? Неужели она должна поверять кому-то, что у них в имении голодают люди, волы и даже земля, что отец одалживает деньги у Шмуля, а у матери нет солодового экстракта?.. Может быть, ей велят написать еще и о том, как она втайне от всех, заливаясь слезами, беседует с богом?..
Уж не написать ли про отца, что он не только, против своего обыкновения, сидит дома и не пьет вина за обедом, но еще принуждает ее к лицемерию, которое раньше сам осуждал?
Ах, она замечала в доме большие перемены и слышала такое, о чем даже думать страшно… И что это Шмуль болтал о женитьбе отца?.. В их доме, как злой дух, поселилось несчастье: этот незримый дух, как ураган, развеял богатство, разогнал людей, терзал мать и перевернул все вверх дном в сердце отца. Несколько лет назад Анелька видела в лесу
Подобные мысли пришли девочке в голову, когда отец выпроводил ее из кабинета, пообещав после обеда продиктовать ей письмо. Анелька не находила себе места.
Часа в два, когда уже накрыли на стол и родители с детьми сидели на террасе, к дому подкатила бричка, и из нее вылезла низенькая, толстая и подвижная женщина. Лакей доложил господам, что приезжая хочет увидеться с ними.
— Кто такая? — спросил пан Ян.
— Не из простых. Вроде экономки.
— На чем приехала?
— Гайда привез… Ее, и сундучок, и узел с постелью…
— Этот негодяй? — проворчал отец. — Скажи ей, пусть войдет.
Лакей ушел. В сенях звонким голосом затараторила приезжая:
— Сложи, голубчик, вещи пока на полу, а я попрошу господ выслать тебе двадцать грошей. У меня ничего не осталось. Видишь, кошелек совсем пустой… Все деньги истратила по дороге в город…
Хозяева переглянулись с таким видом, будто этот голос был им знаком. Пани Матильда слегка покраснела, а ее супруг нахмурился.
В этот момент на террасу вбежала женщина, одетая по-городскому, в бурнусе и шляпке, но далеко не по моде. Уже на пороге она раскрыла объятия и воскликнула:
— Здравствуйте!.. Здравствуй, Меця!.. А это ваши детки?.. Слава господу богу!.. — Она шагнула вперед и хотела кинуться на шею к пани Матильде.
Но пан Ян преградил ей дорогу.
— Позвольте, — сказал он. — С кем имеем честь?..
Женщина остолбенела.
— Неужто не узнаете меня, пан Ян?.. Ведь я двоюродная сестра Матильды, Анна Стоковская… Впрочем, — прибавила она с улыбкой, — тут нет ничего удивительного, мы не виделись пятнадцать лет… Я успела разориться и, наверное, постарела: работа меня иссушила.
— Это Андзя, Ясек, — сказала пани Матильда.
— Присаживайтесь, — с нескрываемым неудовольствием отозвался пан Ян и указал ей на стул.
— Спасибо, — отвечала приезжая, — но сперва я хочу поздороваться… Меця…
Пани Матильда в сильном замешательстве протянула гостье левую руку.
— Я нездорова… Вот стул…
— Эта красивая девочка — твоя дочурка?.. Обними же меня, деточка, я твоя тетя…
Анельке пришлась по сердцу эта словоохотливая женщина, и она, соскочив со стула, подбежала к тетке, собираясь поцеловать ее.
— Анелька!.. Поклонись гостье!.. — строго сказал отец, останавливая ее.
Анелька присела, с недоумением поглядывая то на отца, то на тетку, по выразительному лицу которой было заметно, что она смущена и расстроена.
— Вижу, — сказала тетка, — что причинила вам беспокойство. Но, бог свидетель, не по своей вине. Я поехала в ваш город, узнав, что у ксендза умерла экономка. А с той поры, как я лишилась состояния, единственная моя мечта — не корпеть хоть на старости лет над шитьем. У какого-нибудь почтенного ксендза (а ваш, говорят, очень хороший человек) я могла бы жить спокойно, на свежем воздухе, и работать экономкой не тяжело. Поэтому, услыхав про это место (может, я вам надоела своей болтовней?), я продала швейную машину, утюг и поехала.