Андрогин
Шрифт:
Кирасы, кожаные доспехи, кольчужная защита и шлемы – у мужчин. При этом несколько типов имели на себе жилетки, очень напоминающие разгрузки. Огнестрельного оружия было не видать, зато наборы метательных ножей поражали своим количеством, а топоры и мечи – истинным великолепием, достойным любого музея. Ещё несколько личностей выделялось неким подобием хитонов или тог, присущих жрецам или римским патрициям. У них на головах имелись остроконечные кожаные шлемы самой лучшей выделки, украшенные кусочками стекла.
Среди женщин преобладали одеяния в виде сари, тог, накидок и пончо. Все ткани очень яркие, многоцветные,
Действия происходили на внушительной поляне, метров ста пятидесяти в поперечнике. Она представляла собой холмик, утыканный всюду и особенно по краям низкими приземистыми сараями из камня. Причём возле каждой свободной стены помещения протянулись скамейки из расколотых пополам и тщательно оструганных брёвен. Между сараями, а в особенности ближе к центру поляны, располагались очаги открытого типа с каменными ваннами и здоровенными медными котлами. Кое-где между ними возвышались каменные идолы метра по три высотой, с довольно гротескно обозначенными формами тела и с весёлыми и добрыми, тщательно выбитыми в камне лицами.
В глаза бросились многочисленные открытые навесы с крепкими столами и лавками под ними. Похоже, местные аборигены питались именно здесь, каждый в кругу своих ближайших родственников.
Всё это хаотично застроенное пространство окружала стена деревьев, высотой до пятидесяти метров. На них имелись жилища трёх уровней в виде маленьких домиков, укрытых чем-то поблескивающим, серого цвета. Там же виднелись переплетения многочисленных верёвок, мостков и лесенок.
Ещё сотни верёвок, натянутых, как струны, протянулись из крон до самой земли. На их концах были прочные перемычки, за которые удобно хвататься двумя руками. Эти перемычки оказались вставленными в прочные рогатки на стволах деревьев. Казалось, что именно рогатки не дают верёвкам унестись куда-то вверх. Или сами верёвки могли на деле оказаться сделанными из каучука.
Дарья обратила внимание на чрезмерное наличие птиц. Причём птиц, не боящихся людей, не орущих дурными голосами. Они были разных размеров и самых разнообразных расцветок. Некоторые расхаживали среди людей, чуть ли не попадая им под ноги, кое-какие сидели на бортиках каменных ванн, что-то склёвывая с них, другие просто строились на нижних ветках, присматриваясь к действу, как к спектаклю.
Пока Чернова осматривалась по сторонам, ей (или уже правильнее ему?) помогли выбраться из каменной ванны, ноги обули в высокие галоши из серой кожи с завязками поверху, а на плечи накинули пончо, края которого свисали до самой земли. Кто-то дал кусок верёвки, и, подпоясавшись, Дарья почувствовала себя хоть чуточку защищённой. К правой руке тоже присмотрелась: там от запястья и до локтя имелась витиеватая надпись из двух слов. Причём буквы очень походили на странную, смешанную вязь из древнерусских символов и латыни.
«Неужели здесь написано моё имя? – мелькнула догадка. – Тот самый Арис Шенгаут, о котором выкрикивали? Хм, если это правда, то не самое худшее звучание. Знать бы ещё, что оно обозначает в местном языке?..»
Неожиданно женщины и воины расступились, стихли, и к месту событий выступили два старика и две старухи довольно преклонного возраста. Те самые, со стразами на кожаных шлемах.
«Старейшины! –
Дарья постаралась изобразить нечто среднее между кивком головы и поклоном в пояс. Вроде как угадала: все четверо похвально шевельнули бровями и чинно кивнули головами в ответ, но продолжали молчать.
Так что делать нечего, пришлось говорить самой:
– Огромная вам благодарность за то, что меня спасли! Пусть на вашей земле всегда царит мир, счастье и процветание!
Вряд ли хоть слово было понято, зато интонация оценена верно: благодарность поняли и приняли. Потому что одна из старушенций вступила в диалог. Её речь чуть напоминала итальянский, чуть латынь, но ни одного чётко понятного слова.
Затем вторая что-то выдала на более плавном наречии. И наконец, старик пролопотал, употребляя массу шипящих звуков. Но что они спрашивали на своих языках, понять не получилось бы при всём желании. А смутные догадки не следовало принимать во внимание. На любую вопросительную речь приходилось разводить руками, пожимать плечами и смиренно твердить, всё ещё пугаясь своего басовитого голоса:
– К огромному сожалению, уважаемые дамы и господа, но я вас нисколечко не понимаю. Придётся мне либо учиться, либо искать тех, кто меня поймёт.
Логику Чернова для такого ответа черпала в следующем: раз перевоплощения между мирами существуют, то хоть какая-то общность в языках может прослеживаться. А здесь – явно не китайский, то есть при старании можно изучить довольно быстро.
Ещё Чернова смогла удивить аборигенов своими попытками общения на иных языках. Но всё, что она знала, не нашло понимания у слушателей. Они отрицательно мотали головами и тоже разводили руками или пожимали плечами. Хорошо хоть система отрицания и утверждения у них полностью соответствовали общепринятым на Земле.
Зато во взглядах появилось уважение и некая озадаченность. И дальше начался диалог, основанный на жестах, ведущий к начинающемуся взаимопониманию. Как бы…
Старушка, похоже, занимающая место лидера или главного переговорщика, стала разгибать пальцы. Другой рукой при этом тыкала то в себя и подругу, то в старца, знающего шипящий язык. После чего уже двумя руками обвела всё вокруг, повторяя несколько раз:
– Клочари! – И ясно так показала, что это не лес, не земля, не деревья, не небо, клочок которого виднелся наверху. Следовало понимать, что Клочари – это и есть весь мир. И в нём существует три языка.
Потом вся ладонь была раскрыта во время тыканья в спасённого мужчину, а мимикой был показан вопрос, выражавшийся в любом из следующих предложений: «А где это? Что это за мир? Откуда будешь, братец-кролик? С чего это у вас, где-то там, – целых пять языков общения?»
Честно говоря, имеющая три высших образования землянка не ожидала от местных жителей такого аналитического склада ума. У людей, живущих на деревьях, совсем другие понятия и совсем иные интересы. Непонятен язык, да и ладно! Чего углубляться-то?