Андрей

Айрон Мира

— Меня не было здесь, Андрей. Я на курсы по обмену улетала, не смогла вовремя вернуться. Я же учитель. Немецкий язык преподаю. Прости меня.

Тётя Тамара сказала это спокойно и просто. Пристально посмотрев в строгие деда Костины глаза, Андрей достал руки из-за спины и протянул тёте Тамаре чумазую исцарапанную ладонь. Баба Шура, которая присутствовала тут же, перекрестилась и украдкой вытерла передником покрасневшие глаза.

Ровно через сутки, утром следующего дня, Андрей с Тамарой Константиновной закрыли дом и уехали в город.

* * * * * * * * * * *

Конечно,

Андрей и не надеялся, что ему будет легко привыкнуть к жизни в большом городе, однако действительность превзошла все ожидания.

Тамара Константиновна жила в самом центре города, в квартире её мужа, Петра Сергеевича. Свою квартиру, расположенную в гораздо менее престижном районе, тётя сдавала.

Дом, в котором теперь жил Андрей, был большой и довольно старый. "Тихий" центр практически весь состоял из подобных домов, — четырёхэтажных, с высокими окнами. Дома стояли вдоль пешеходной части проспекта, рядом со старыми липами, декоративным кустарником, чёрным кованым заборчиком и причудливыми скамейками.

Андрея определили в шестой класс школы, в которой работала Тамара Константиновна. Тётя Тома. Она разрешила так называть её, и это имя — Тома — казалось Андрею очень красивым.

Петр Сергеевич, которому недавно исполнилось шестьдесят четыре года, всю трудовую жизнь посвятил работе на одном из оборонных предприятий, а теперь находился на заслуженном отдыхе.

Сначала Андрей очень стеснялся его, даже побаивался. Высокий, суховатый, с гладко выбритыми щеками, такой же выбритой головой, Пётр Сергеевич носил фантастические, пышные усы. Смотрел насмешливо и пристально, будто приглядывался к Андрею, говорил размеренно и веско.

Каждое утро, в шесть часов, независимо от времени года и погодных условий, Пётр Сергеевич выходил на пробежку, прихватив с собой довольно увесистую, отполированную до блеска деревянную палку.

Когда Андрей немного пообвыкся и чуть-чуть осмелел, он спросил у Петра Сергеевича, зачем ему на пробежке палка.

— Видишь ли, Андрей, — Пётр Сергеевич, усмехнувшись, поправил и без того идеально лежащие усы. — Я совершаю пробежки уже в течение двадцати лет, и не только по центру. За это время на меня несколько раз пытались напасть как хулиганы, так и бродячие собаки. К счастью, отбиваться пока ни от кого не пришлось. Видимо, теперь всем достаточно лишь увидеть сей аргумент.

А через некоторое время Пётр Сергеевич предложил Андрею, который так и не избавился от привычки по-деревенски рано вставать, бегать с ним. Андрей согласился и ни разу не пожалел о своём согласии. Привычка к ежедневным пробежкам укрепила не только здоровье и выносливость парня, но и самодисциплину, характер.

У Андрея появилась собственная комната с большим окном, выходящим на восточную сторону, а также комплект ключей от квартиры. Поддерживать чистоту в комнате Андрей должен был сам; со временем осилил даже мытьё большого окна.

Уборку в квартире делали все по очереди; Пётр Сергеевич ежемесячно составлял график,

который был прикреплён к холодильнику и безукоризненно соблюдался.

Вообще, всё это было Андрею в радость. Теперь он очень ценил заботу приёмных родителей и благодарил судьбу за то, что его забрали в город, а не отправили в детский дом. Он смог по-настоящему привязаться к тёте Томе и Петру Сергеевичу, несмотря на их строгость, принципиальность и суховатость в общении.

С несвойственной для юности мудростью мальчик часто думал о том, что жизнь его могла сложиться совсем по-другому, покатиться по наклонной. Значит, кто-то там, наверху, дал ему не только испытания, но и возможности.

Конечно, покойный дедушка, Константин Фёдорович, пока так и остался единственным, кто некогда давал Андрею безусловную любовь и незаменимое душевное тепло, однако мальчик понимал, что ему очень и очень повезло, умел это ценить, научился чувству благодарности. х

Когда тётя Тома забирала Андрея из Заречного, она пообещала, что они обязательно будут приезжать и проведывать дом. Слово она сдержала, впрочем, как всегда: на следующее же лето они поехали туда втроём и прожили в доме две недели.

Андрей по-прежнему очень сильно ностальгировал: не получалось из него городского человека. Душа его словно разделилась надвое, и одна половина продолжала жить в Заречном.

Помимо ностальгии и тоски, жизнь Андрея омрачали ещё два существенных момента.

Первый — учёба. В Заречном была достаточно сильная школа, однако она всё же не могла сравниться с той гимназией, в которой теперь учился Андрей. Оценки "отлично" Андрей получал сначала только по физкультуре и по труду, и то не всегда. По всем остальным предметам долгое время перебивался с двойки на тройку. Первую четвёрку (и то по немецкому языку, который преподавала тётя Тома) Андрей получил в марте, в конце третьей четверти, авансом.

С одноклассниками Андрей так и не сдружился, однако ему удавалось поддерживать с ними нейтральные отношения.

В первый год, конечно, и речи не было о дополнительных занятиях: всё время было посвящено учёбе. А когда Андрей пошёл в седьмой класс, начал посещать художественную школу. В гимназии же наиболее приличные результаты Андрей начал показывать по гуманитарным предметам.

Постепенно из бойкого, чуть-чуть избалованного и взбалмошного мальчика, Андрей превращался в спокойного, вдумчивого и доброго юношу, немного замкнутого, способного сопереживать.

Вторым моментом, омрачавшим новую жизнь Андрея, стало знакомство с младшей внучкой Петра Сергеевича, Владой. Когда Андрей и Влада впервые встретились, ему было двенадцать лет, а ей десять.

У Петра Сергеевича было двое детей, дочь и сын. Дочь, которой исполнилось тридцать девять лет, давно вышла замуж за военного и уехала в Ленинградскую область, где жила постоянно, с мужем и двумя сыновьями (шестнадцати и тринадцати лет). С этой ветвью семьи Петра Сергеевича Андрей так толком и не познакомился.