Анди. Сердце пустыни
Шрифт:
— Хватит, — хмуро буркнул тот, кого назвали господином, прибавил шаг и ответил ядовито:
— А девчонка бы не дожила до храма, ее бы прибили у нас на глазах, чтобы унизить и показать, кто в городе хозяин.
Анди поняла, что отстает, но сил идти быстрее не было, она и так плелась из последних, а признаться в том, что вот-вот упадет — мешала гордость. Удивительно, как быстро она восстала из пепла. Стоило только узнать, что за нее заплатили стоимость равной небольшому дворцу, как плечи сами распрямились, во взгляде появилась
Цепи с нее сняли. Господин брезгливо потребовал убрать даже кандалы и ошейник. Сумасшедший, — читалось во взглядах окружающих — необычный торг собрал целую толпу зрителей. Но сумасшедший заплатил за троглодку столько, что возражать никто не посмел, и надсмотрщики привели кузнеца.
Кажется, Анди не дышала, пока шел торг. Не смела верить, когда эти двое ударили по рукам. Сердце птицей билось в груди, когда снимали браслеты. Мир качался перед глазами, когда делала первый шаг за новым хозяином. И только присутствие дерхов удерживало от обморока или истерики.
Все произошло столь быстро, что Анди чувствовала себя растерянной. Она уже смирилась со смертью, ждала ее, как избавление, а тут… чужак, дерхи и новый ветер, который непонятно, что принесет.
Он меня спас, — думала Анди, глядя в спину высокого аргосца и с усилием переставляя ноги. Мужчина был странный. Непривычно светлая кожа, серые глаза, в которых стыл холод глубокого колодца, морщины-заломы у губ, точно их обладатель привык недовольно поджимать губы. А еще от чужака несло высокомерием. Анди нагляделась на таких на торгах. Смотрят на всех, точно с высоты бархана на звериный помет. И как с таким себя вести? Непонятно. Зачем она ему? Из-за зверей?
Анди нахмурилась. Что она знает о дерхах? Ничего.
— Зря вы, господин, с нее ошейник-то сняли. Это же настоящая дикарка. Черная, мелкая, а глаза, — Жарклана передернуло, — помяните мое слово, это отродье пустыни еще заставит нас плакать горючими слезами. Клянусь памятью моей незабвенной матушки, сбежит от нас и денежки прихватит. У этих же… ничего святого.
— Дерхи не дадут, — равнодушно проговорил Ирлан.
Жарклан в который раз оглянулся, удостоверился, что девушка следует за ними.
— Неужели вы собираетесь тащить ее в Аргос? — спросил в ужасе. — Она же не понимает нашего языка, а что скажет ваша матушка? Она не переживет, если это отродье переступит порог вашего особняка.
— Следи за языком, — поморщился Ирлан, — девчонку отмоем, накормим, а с манерами… Нам, знаешь ли, не до манер. Кто только вчера говорил, что придется идти на поклон к ковену, чтобы нам выделили проводника? А так, — остановился, обернулся, покачал головой, — если выживет — сами справимся. Зато без соглядатая от ковена обойдемся.
Жарклан тоже остановился. Посмотрел обеспокоено на отставшую рабыню, предложил:
—
— Два дома осталось, — отказал Ирлан, — да и не люблю я на людях ездить…
Но тут девчонка тоже остановилась, покачнулась и стала медленно оседать на мостовую.
Ирлан выругался, зашагал обратно, подхватил девчонку на руки и под причитания слуги:
— Она же грязная, господин, еще заразу какую подхватите, — зашагал к дому, бросив приказ:
— Целителя мне найди, лучшего. Если не доживет, к ковену пойдешь сам договариваться.
Тело ломил дурной жар, точно Анди отлежала полдня на солнцепеке в долине смерти. Ужасно хотелось пить. С тоской вспомнился дом. Прохлада родной пещеры. Сводящий зубы холод воды в источнике. Вернуться бы…
Не удержала стон. И до слуха донесся спор. Мужской. Злой.
Говорили на бальярском. Голос купившего ее человека опознала сразу. Только он ухитрялся мягкий, переливчатый говор бальярского языка сделать острым и тяжелым. Не говорил — кидался словами, и собеседник уже взвизгивал от попыток отстоять себя.
— Вы предлагаете мне, лучшему целителю Хайды, лечить троглодку? Хоть знаете, кто у меня в пациентах? Я? Троглодку? Никогда и ни за какие деньги.
В ногах что-то зашевелилось. Теплый язык лизнул ладонь. Она ощутила невидимое сочувствие. В глазах защипало — дерхи. Не бросили. Охраняют.
Ей бы воды, еще еды и оклемалась бы. Зря чужак только потратит деньги на целителя. Этот небось целый серебряный возьмет.
По скромному опыту Анди, чем больше человек умел надрывать горло, тем дороже стоили его услуги.
— Выбирайте, уважаемый, или вы выполняете свой целительский долг или я прямо сейчас отрежу вам что-нибудь лишнее. Например, язык. Это ведь не помешает вам лечить?
Судя по нервному сопению — еще как помешает.
— Вы не посмеете, — возмутился целитель, но голос предательски дрогнул. Зато холодом в голосе аргосца можно было ведро воды заморозить.
— Вы меня оскорбили. Смертельно. На моей родине такое смывается кровью. Или вы будете спорить с дворянином о чести?
Кто-то громко икнул, а после Анди услышала разительно изменившийся голос целителя, точно бурная река в один миг сделалась гладкой и спокойной.
— Можно было сразу сказать, ваша светлость. И не нужны мне заверительные грамоты, ваш меч, эм, можно уже убрать его от моего горла, красноречивее любых бумаг. И давайте займемся больной. Не будем терять времени.
Раздались шаги, а затем ворчливое:
— Зверей хотя бы уберите.
— Они вас не тронут, — заверил аргосец.
— Надеюсь, ибо тогда вам мои услуги обойдутся дороже.
Целитель все еще кипел от негодования, но сдерживался. Два серебряных запросит, — тоже с негодованием поняла Анди. И как только аргосец не разорился с такими замашками? У него же деньги словно песок утекают сквозь пальцы.