Андерсен

Ерхов Борис Александрович

«„А, это вы, господин Андерсен, — ворчливо сказал Мольбек, — вы тоже в Сконе?“ — „Да, — ответил я, — еду к барону Врангелю“. — „Ну, мне все равно, к кому вы едете“, — ответил тот и широко осклабился».

В том же письме Андерсен сообщает Хенриетте, как хорошо его принимали в шведских поместьях, по которым его возил Врангель: «Ах, какое благотворное чувство испытываешь, когда тебя встречают с любовью. Одна из графинь Барк долго жила в Париже, она молода, жива и красива. Были бы у меня деньги, я бы влюбился, несмотря на мой престарелый возраст».

Андерсен вновь посетил Сконе весной следующего года, когда студенчество Лундского университета устроило в его честь праздник. Писатель, несмотря на «престарелый возраст» — ему было всего 34 года, — воспользовался этим случаем, чтобы возобновить знакомство с сестрами Барк — Лувисой и Матильдой. Они неплохо провели время, и сестры провожали его на пристани, когда он отплывал обратно в Данию. Между Матильдой и Хансом Кристианом завязалась переписка, которая, однако, вскоре оборвалась.

В последнем, немного обиженном письме Андерсену (он долго не отвечал) от 29 января 1841 года фрекен Барк сообщала, что часто вспоминает о нем и что теперь, когда Андерсен уехал из Копенгагена, она не собирается посещать этот город: без него он потерял для нее привлекательность. Адресат в тот момент находился в Риме и получил письмо только через три года в Копенгагене, когда был увлечен Йенни Линд. Матильда послала ему письмо в Рим со своей приятельницей, которая просто о нем забыла. Шведская графиня вскоре обручилась с бельгийским дипломатом, а потом в возрасте всего двадцати двух лет скоропостижно умерла.

Но довольно о печальном. Андерсен был здоровым и крепким мужчиной, и ничто человеческое не было ему чуждо. Иное дело, что, подчиняясь велениям лютеранской этики и полученным в детстве запретам, он, можно сказать, почти противоестественно обуздывал свои чувства, о чем свидетельствуют многочисленные заметки в его дневнике. Так, например, 16 февраля 1834 года он упоминает, как горячили его, а также его спутников всевозможного рода предложения сексуальных услуг на улицах Неаполя во время первой поездки в Италию, а 11 июля 1842 года, находясь в гостях в датской усадьбе Брегентвед, записывает: «Чувственно настроен, ощущал почти звериную страсть в крови, яростную потребность в женщине, желание целовать и обнимать ее, точно как я жаждал того на Юге» ^[215] . Андерсен несколько раз в сопровождении друзей, как было принято в те времена, бывал в публичных домах, платил женщинам причитающееся им, но так и не смог переступить через моральные запреты и ограничивался с женщинами лишь разговорами. Вот одна наиболее полная запись из дневника о посещении публичного дома в Париже, помеченная 17 мая 1868 года:

215

Пер. Б. Ерхова. Цит. по: Andersen H. C.Dagboger. Kobenhavn, 1973. Bd. 2. S. 276.

«Там я только сидел и разговаривал с турчанкой по имени Фернанда, в то время как Э. развлекался в другой комнате. Впрочем, она была из всех самая хорошенькая; мы разговаривали о Константинополе, ее родном городе, об иллюминации, устраиваемой в честь дня рождения Магомета; она была очень настойчива в отношении „pour fair l’amour“, но я сказал ей, что зашел сюда, чтобы поговорить и только. Заходите еще, пригласила она, но не завтра, у меня завтра выходной. Бедная женщина» ^[216] .

216

Пер. Б. Ерхова. Цит. по: Andersen H. C.Dagboger. Kobenhavn, 1975. Bd. 8. S. 69–70.

И добавим: бедный писатель! Будем тем не менее уважать его волю. Что касается женитьбы, Андерсен предельно полно объяснил нам свою ситуацию в сказке. Он слишком долго медлил, пока не понял, что она, как он считал, уже потеряла смысл. «Мотылек выбирал слишком долго, а это не дело» ^[217] .

И еще одна ироничная и немного грустная сказка «Чайник» (1865) — о смысле творчества и доле художника. Главный герой ее гордился собой и фарфором, из которого был сделан. И еще длинным и изящным носиком, которого ни у одной вещи, кроме него, в чайном сервизе не было (как не вспомнить при этом о выдающемся, почти гоголевском носе Андерсена!). Сахарница и сливочник — это всего лишь слуги приятного вкуса, в то время как чайник своими китайскими листьями в кипятке дарит жаждущему человечеству благодать. Но вот случилось несчастье. Изящная рука, державшая чайник, дрогнула, уронила его, и носик, ручка и крышка того разбились, после чего его отдали одной бедной женщине. Как ни странно, но у чайника после этого началась новая и лучшая жизнь. Его набили землей, а внутрь посадили луковицу, проросшую мощным и прекрасным цветком. Чайник был счастлив, хотя счастье его продлилось недолго. Кто-то сказал, что такой красивый цветок заслуживает горшка получше, после чего чайник разбили надвое, а черепки выкинули во двор. Там они и легли без дела, но «с воспоминаниями, которых никто у них не отнимет!» ^[218] .

217

Пер. Т. Чесноковой. Цит. по: Андерсен Х. К.Собр. соч.: В 4 т. М., 2005. Т. 2. С. 283.

218

Пер. Н. Федоровой. Там же. С. 351.

Символическое

иносказание было любимейшим инструментом Андерсена, но он мог прекрасно обходиться и без него. Особенно характерно это для его чисто юмористических сказок, главную роль в которых играли фантазия и преувеличение. В качестве примера приведем остроумнейшую сказку «Домовой и хозяйка» (1868).

Семинарист Киссеруп, гостивший у своей тети, жены садовника, высоко ценил ее поэтический дар. Он утверждал, что у нее есть талант к поэзии, в то время как садовник говорил, что главное для женщины — это вальяжное тело и еще ей следует следить за горшками в печке, чтобы каша не пригорала! Как-то семинарист погрузился в разговор с хозяйкой о ее поэтическом таланте. Особенно нравилась ему одна строка: «Земля прелестна в праздничном уборе!»

Их разговор тем временем подслушивал домовой, который на хозяйку сердился, потому что считал: она в его существование не верит. Она ведь называла его не более чем абстрактным понятием! То есть не признавала его. В отместку он дул в очаг, отчего пламя вспыхивало и каша у хозяйки убегала. И еще ему нравилось дразнить пса: домовой сидел на поленнице и болтал ногами: псу на цепи все равно его не достать. Он также проделывал дырки в носках хозяина, добавляя его жене хлопот, и открывал дверь в кладовку, пропуская кошку, которая лакомилась там кипячеными сливками. При всей начитанности не худо бы садовнице выказать ему немножко внимания и уделять в сочельник хоть ложечку каши. Кошка, прочитавшая его мысли о сливках и каше, облизнулась.

Между тем домовой все внимательнее вслушивался в разговор о поэзии. Садовница как раз излагала свои принципы сохранения языка, руководствуясь которыми, избегала иностранных слов и вместо «бульон» и «филей» использовала родные «навар» и «вырезка». Она мельком коснулась своего стихотворения «Малютка-домовой». Как раз о его проказах. Семинарист прочитал стихотворение вслух. Домовой навострил уши, он не ожидал услышать о себе ничего хорошего, но, когда узнал из стихотворения о силе и величии домового и о его власти над хозяйкой — это был, конечно, всего лишь поэтический образ, но домовой воспринял его буквально, — расплылся в довольной улыбке и признал, что был к садовнице несправедлив. Так закончились для кошки счастливые денечки в кладовке садовницы.

Еще более смешную и изобретательную по манере исполнения сказку Андерсен написал в предпоследнем году своей жизни. Это — «Блоха и профессор» (1873).

В этой сказке и блоха — не блоха, и профессор — не профессор, так они просто называются. Блоха, наделенная человеческими чертами, постоянно то увеличивается, то уменьшается, а профессор получил свое имя благодаря импозантному виду и тому, что выступал с блохой в цирке.

Он был сыном настоящего воздухоплавателя, которому не повезло: его шар лопнул на высоте и он разбился, однако успел выбросить из корзины своего маленького сына, который спустился на парашюте и остался цел и невредим, а потом выучился и узнал о воздухоплавании столько, что свободно мог бы управлять шаром. Только денег на покупку шара у него не было.

Со временем из мальчика получился стройный и видный молодой человек, который умел говорить, не шевеля губами, то есть заниматься чревовещанием. Он умело использовал свой талант и стал разъезжать по городам и весям, показывая фокусы в цирках вместе со своей молодой женой. Любимым из них был фокус с исчезновением жены, которая на самом деле пряталась в потайном ящике тут же на сцене. Так продолжалось долгое время, пока в один прекрасный день жена по-настоящему не исчезла. Профессор не нашел ее ни в потайном ящике, ни на сцене, ни за сценой. А без нее Профессор приуныл, представления у него не получались, одежда обветшала, сборы прекратились. И он бы пропал, если бы не блоха, доставшаяся ему в наследство от жены. Она его утешила, выучилась искусству и стала выступать вместе с ним, отчего сборы на спектаклях сразу же выросли. Она и Профессор договорились, что никогда не расстанутся, блоха останется незамужней, а Профессор вдовым. Вдвоем они объездили все страны мира, кроме Страны Дикарей, но наконец приехали и туда. Страной Дикарей тогда правила маленькая принцесса, отобравшая власть у отца и матери. Увидев, как блоха берет ружье на караул, она тут же в нее влюбилась, посадила на свою ладошку и решила, что теперь страной они будут править вместе. А Профессора они оставили лежать в гамаке и отдыхать. Кормили его вкусно и сытно свежайшими птичьими яйцами, глазами слона и седлом жирафа, пока ему это не надоело, и он решил бежать, вызволив, конечно, из плена свою напарницу. Пообещав отцу принцессы сделать ему пушку, от выстрелов которой птицы падали бы на землю жареными, он выпросил у него материалы для ее строительства: шелк, канаты и желудочные капли для раздувания, чтобы выстрел из орудия гремел громче. Изготовив из материалов воздушный шар и хитростью посадив в него блоху, Профессор благополучно улетел из Страны Дикарей, и с тех пор артисты ездили из города в город и из страны в страну по железной дороге первым классом, вместо четвертого. «Теперь у них был хороший заработок и большой воздушный шар. И никто не спрашивает, как они его раздобыли, откуда он у них, ведь блоха и Профессор — почтенные, всеми уважаемые господа» ^[219] .

219

Пер. А. Нестерова. Там же. С. 578.