Андерсен
Шрифт:
«Я полюбил этого человека! Именно таким я его себе представлял, когда читал сказку „Эльфы“. Однако я так часто ошибался в предчувствиях, что опять же подумал: на деле он может оказаться чопорным и надменным чиновником, что оттолкнуло бы меня от него. Точно таким я представлял себе Гёте, и это погасило мое желание встретиться с великим писателем. Наверное, Гёте настолько велик, что правильно его можно воспринимать только издали, как церковь с высоким шпилем» [113] .
113
Пер. Б. Ерхова. Цит. по: Andersen H. C.Skyggebilleder af en Reise til Harzen, den sachsiske Schweitz etc., etc., i Sommeren 1830. Kjobenhavn, 1837. S. 91.
Уже отмечалось, что современники считали внешность Андерсена, мягко говоря, некрасивой. В отличие от нашего времени в его эпоху эксцентричность была не в чести. И все-таки, отчасти благодаря своей внешности и чувству юмора, он умел располагать
114
Пер. О. Чюминой. Цит. по: Андерсен Г. Х.Полн. собр. соч.: В 4 т. СПб., 1894. Т. 3.С. 500, 501.
«Теневые картины» открывают целый ряд путевых очерков, которые Андерсен писал после каждого своего путешествия. В них непременно входили пейзажные зарисовки, жанровые дорожные сценки, стихотворения, рождавшиеся в пути и отражавшие увиденное и услышанное, короткие очерки о писателях и художниках, с которыми Андерсен встречался, а также записи впечатлений о театральных и оперных спектаклях, концертах и выставках, которые он посещал в крупных городах Европы. За «Теневыми картинами» (1831) последовали: «Базар поэта» (1842) — о путешествии через Германию и Италию на восток в Грецию, Константинополь и придунайские земли, «В Швеции» (1851), «В Испании» (1863) — с заездом в Северную Африку, «Посещение Португалии в 1866 году» (1868). Этим список путевых записок не исчерпывается, полностью он насчитывает около двадцати пяти названий. Путешествия были немаловажной частью жизни Андерсена, в них в общей сложности он провел около десяти лет своей жизни. Неудивительно, что немалое место им уделяется и в двух последних автобиографиях писателя.
По-видимому, Андерсеном постоянно владело творческое любопытство. Он все время жаждал новых впечатлений и, чтобы не упустить их, моментально закреплял в своих записях. Его страсть к фиксации переживаемого была по-своему феноменальной. Многие посетители музеев удивлялись тому, что он не вглядывался подолгу в выставленные произведения, а все время что-то на бумаге записывал. Он схватывал впечатления на лету и в то же время отличался редкой сосредоточенностью, вниманием и наблюдательностью. Вот как описывает он в тех же «Теневых картинах» свое впечатление от «Мадонны» Рафаэля в Дрезденской галерее:
«С чего начать мое описание? Впрочем, можно ли даже ставить подобный вопрос! Разумеется, с „Мадонны“ Рафаэля. Я пролетел через все залы, стремясь поскорее увидеть эту картину, наконец остановился перед ней и — не был поражен. На меня глядело милое, ничуть не выдающееся женское лицо, каких, казалось, я видел много и раньше. „Так это и есть та знаменитая картина?“ — думал я, тщетно стараясь найти в ней что-нибудь особенное. Мне даже показалось, что другие Мадонны и изображения женских головок, мельком виденные мною сейчас в галерее, были гораздо красивее. Явернулся к ним, и тут-то с моих глаз спала завеса: передо мною были нарисованные человеческие лица, тогда как там я видел живое, божественное! Я опять подошел к картине Рафаэля и на этот раз проникся ее бесконечной жизненностью и прелестью! Да, она не поражает, не ослепляет с первого раза, но чем дольше всматриваешься в Мадонну и в Младенца Иисуса, тем они кажутся божественнее. Такого неземного, невинного детского лица нет ни у одной женщины, и вместе с тем лицо Мадонны как будто срисовано с натуры. В каждом невинном девичьем лице можно отыскать сходство с ней, но она является тем идеалом, к которому все остальные только стремятся. Вглядываясь в ее взор, не возгораешься к ней пламенной любовью, но проникаешься желанием преклонить перед ней колени» [115] .
115
Пер.
С момента, когда Андерсен вернулся из Германии в Копенгаген, до выхода в свет «Теневых картин» прошло только два с небольшим месяца. Конечно, немалую лепту в столь быстрые темпы работы вносили деловые соображения.
Критика сдержанно отнеслась к последовавшим после «Прогулки» и «Стихотворений» 1830 года произведениям (хотя «Теневые картины» все же хвалили), что автор воспринял как глубокую для себя обиду. К ней добавилось раздражение уколами, которым он подвергся в поэме только что открытого копенгагенцами таланта в лице молодого Хенрика Херца [116] , анонимно выпустившего в 1830 году сатирическую поэму «Письма с того света», в которой от лица покойного датского писателя-классициста Йенса Баггесена (это он присутствовал в числе других гостей у Сибони, когда к тому явился Ханс Кристиан) дал остроумную и язвительную панораму тогдашней датской литературной жизни. В нескольких строчках Андерсен выведен в ней в виде «святого Андерсена» (намек на святого Андерса, крест в честь которого на холме близ Слагельсе в юности посещал Ханс Кристиан). Святой Андерсен в поэме седлает однодневного жеребенка Пегаса, чему с восторгом рукоплещет окололитературная чернь, в то время как самое место ему, безграмотному, в позорном углу.
116
Хенрик Херц(1797–1870) — сын мелкого предпринимателя. Изучал право в Копенгагенском университете. В своем драматургическом творчестве исповедовал взгляды и принципы Й. Л. Хейберга, в искусстве ставившего превыше всего хороший вкус и владение художественной формой. Был продолжателем традиций сатирической комедии Л. Хольберга, но также писал романтические драмы, в которых использовал исторические предания и сюжеты датских народных баллад. В России известен как автор драмы «Дочь короля Рене» (1845), на сюжет которой П. И. Чайковский написал оперу «Иоланта» (1891).
Впрочем, огорчали писателя не одни только критические нападки. В это же время он стал осторожно обхаживать младшую дочь Йонаса Коллина Луизу, претендуя на нежную дружбу с ней в письмах, где подчеркивал свое одиночество. Отчасти имея в виду Луизу и еще нескольких близких друзей, Андерсен в 1832 году написал воспоминания о прожитой к тому времени жизни. Обычно такого рода книги пишут в преклонном возрасте, как сделал это старший современник поэта Адам Эленшлегер, выпустивший в 1830–1831 годах свои двухтомные мемуары под названием «Жизнь». Это также подтолкнуло Андерсена к созданию записок, хотя, как упомянуто в его предисловии к ним, он хотел бы, чтобы друзья, случись с ним что-нибудь в путешествии, не судили о нем слишком строго. Он не собирался, по крайней мере в ближайшее время, печатать рукопись — слишком интимные и личные детали раскрыты в ней, во всяком случае о Мейслингах. Осенью 1832 года автор оборвал воспоминания на полуслове. Он очень подробно описал в них свое первое настоящее чувство к Риборг Войт, но не упоминает ни ее имени, ни имен ее родственников (тем не менее, скорее всего случайно, ее имя в рукописи один раз «проскочило»), Не упоминает он имени Риборг и в своей личной переписке, а также в последующих автобиографиях, хотя для современников оно тайной не было.
К моменту, когда Андерсен стал ухаживать за Луизой Коллин, свое прежнее чувство к Риборг он сумел преодолеть, о чем писал ее брату Кристиану из Дрездена 9 июня 1831 года: «Каждый раз, когда я думаю о ней, я ощущаю несказанную боль, но не могу плакать, я не люблю ее больше, это определенно, но теперь страдаю от воспоминаний о ней, чувствую такую пустоту — о, не приведи тебя Господь страдать так, как страдаю я». Андерсен писал Луизе о своем одиночестве, но та не стала поощрять его чувств и подавать ему напрасных надежд и показала его письма своей острой на язычок старшей сестре Ингеборг, а та просто сообщила об этом Хансу Кристиану, чем дальнейшие его поползновения пресекла.
Впрочем, на Андерсена в семье Коллин не сердились, потому что, считая его своим, искренне любили, хотя и не воспринимали слишком серьезно. Андерсен стоически выносил колкости и иронические выпады Ингеборг и по-братски любил ее, а главу семейства, относившегося к нему отечески снисходительно, глубоко уважал и немного побаивался. Вот как описывает Эдвард Коллин отношение к Андерсену со стороны всех Коллинов:
«Наш дом был для него, как он сам часто выражался, роднее родного… После окончания гимназии он бывал у нас почти ежедневно; на него смотрели как на члена семьи; ни одно сколько-нибудь значительное событие в нашей жизни не обходилось без его участия. <…> Как сейчас вижу: он сидит за длинным столом во время какого-нибудь семейного торжества и исполняет обязанности смотрителя за свечами; тогда у нас в ходу были сальные свечи, и с них поминутно приходилось снимать нагар, что и было возложено на Андерсена, — его долговязая фигура позволяла ему делать это, не вставая с места, и он твердой рукой приводил свечи в порядок на невероятных расстояниях. <…> Но я не могу сказать, чтобы он особенно деятельно участвовал в юношеском веселье младших членов семьи; юным, вернее, юношески веселым он никогда не был. И все мы часто чувствовали, что он сам сознавал это и страдал от этого» [117] .
117
Коллин Э.Г. Х. Андерсен и семья Коллинов //Андерсен Г. Х.Полн, собр. соч.: В 4 т. /Пер. А. и П. Ганзенов. СПб., 1895. Т. 4. С. 449, 450.