Шрифт:
(Lemuria. Seltsame Geschichten, Munchen 1917)
Когда аббат Александр Сегюр-Монтфокон, работая над своим титаническим трудом об анатомии тела человека, дошел до раздела, посвященного полости живота, то оказалось, что собранных в ходе кропотливой работы материалов недостаточно. Он посчитал, что должен больше узнать об этой области, прежде чем продолжить писать свой труд.
Приняв решение, аббат собрался в дорогу, и тут ему привезли визитку его милой приятельницы Нинон. Чтение
По приезде в Шарите (больница в Париже. Открыта в 17 веке, закрыта в 1935 году — примечание переводчика), он распорядился вызвать к себе отца-госпитальера.
— Прошу выслушать, отец-госпитальер. Мне очень нужны свежие останки.
— О, монсеньор, — ответил монах. — Все складывается как нельзя лучше. У нас есть то, что надо — номер 46. Я очень рад, что могу помочь Вашему преосвященству. Умрет в любую секунду. Думаю, что ждать осталось не более получаса.
— Полчаса? — аббат потер пальцами гладко выбритый подбородок. — Неудачно. Я так быстро не смогу им заняться. Сейчас пять. В семь должен быть в Фонтенбло, и вряд ли вернусь ранее завтрашнего полудня. Не могли бы вы его продержать до завтрашнего утра? Мне нужен свежий экземпляр.
Госпитальер задумался: — Не знаю, воистину не знаю, удастся ли нам это. Заверяю вас, что приложим все усилия. Но это не моя вина, если не удастся. Вам бы понравился этот экземпляр. Это настоящий гигант.
— Прошу вас, отец, сделайте что-нибудь, чтобы он дотянул до утра. — С этими словами аббат покинул Шарите, а госпитальер побежал в аптеку готовить микстуры для больного.
— Выпей это, сын мой, — сказал он номеру 46, придя к больному с готовым снадобьем. — И пусть твои дела идут на поправку.
Больной, находившийся в полуобморочном состоянии, позволив влить в себя микстуру, и через минуту заснул глубоким сном. Госпитальер несколько раз заглядывал в комнату, чтобы убедиться, что номер 46 еще не умер. Но больной дышал спокойно, и даже щеки его порозовели. Когда монах пришел утром, он сидел на кровати.
Монах удивился: — Кажется, тебе гораздо лучше.
— Сам не знаю. Что со мной стало, отче, — сказал парень. — Боль в груди утихла, кашель стал мокрым, нет и следа той слизи в горле. Вы дали мне чудотворное снадобье.
Монах покачал головой, и начал более тщательный осмотр. Сосчитал пульс, простукал грудную клетку.
— Несомненно, сын мой, ты на пути к скорейшему выздоровлению.
Парень посмотрел на монаха со слезами на глазах и сложил руки в молитвенном жесте: — Если на то воля Бога:
— Да, — пробормотал монах. — Бог, наверное, не будет против. Но что я скажу аббату?
— Какому аббату? Он то тут причем?
— А, ничего, ничего. Ложись и накрывайся. Я запрещаю тебе задавать вопросы. Не стоит переутомляться.
Отец госпитальер
— Парень здоровый, как Бог на небе. Но что же я скажу аббату?
Около полудня святейший ученый вернулся из Фонтенбло. От него веяло здоровьем, хорошим настроением и свежестью.
— Как дела, мой дорогой? — обратился он к отцу Зефирину, — могу я забрать останки? Когда умер этот бедолага?
— Ах, ваше преосвященство, я уже и не верю, что он вообще умрет.
— Как так? Что это значит?
— Кажется, он собрался жить дальше. Снадобье, которое ему дал, поставило его на ноги.
— Ох, — пробормотал аббат, потирая своей узкой розовой ладошкой подбородок. — Как все неудачно складывается.
— Это не моя вина, — ответил отец Зефирин. — Мне бы и в голову не пришло, что мой порошок может быть настолько эффективным. Это вы, извините, должны признать вину. Номер 46 давно был бы мертв и лежал бы выпотрошенный, если бы Вам не надо было ехать в Фонтенбло.
— Я хотел бы его осмотреть и увидеть, что утратил, — пробурчал аббат и приказал отвести его к постели больного.
— Ты знаешь, парень, — сказал он, прерывая молчание, сопровождавшее осмотр пациента, — доставил ты мне неудобства.
Больной посмотрел на него задумчиво.
— Да, да, мой дорогой. Уперся и выздоравливаешь. А у меня были такие надежды изучить твою утробу. У тебя должна быть небывалая полость живота.
Парень с трудом сглотнул слюну: — Ваше преосвященство должны меня извинить:
— Ну, что тут поделаешь? Коли так, то береги себя, чтобы выздороветь полностью. Я подожду. До следующего раза, дружище.
И еще раз Фонтенбло навлекло на аббата Александра Сегюр-Монтфокона неприятности. Произошло это когда вместо того, чтобы податься с большинством своих приятелей к границе, решил попрощаться с Корали, седьмой преемницей Нинон. И кто-то донес на него якобинцам. С первыми лучами солнца дом Корали был окружен, и аббат был арестован в одной сорочке — даже штаны надеть не позволили.
— Это будет неплохое зрелище, — сказал начальник стражи, — пусть народ видит, что сейчас даже дворяне одеваются как санкюлоты.
Это была неприятная прогулка. Аббат очень сожалел о своей туалетной шкатулке, которую не позволили взять с собой в тюрьму. В ней было множество важных и необходимых предметов, без иных было невозможно обойтись, как без воздуха или воды. Было неприятно, но теперь он должен был обходиться без всех этих щеточек, пилочек и расчесок. С растущим унынием присматривался аббат к своим выпестованным рукам. С каждым днем они выглядели все хуже. Ему позволили провести корректуру его труда о человеческой анатомии.