Анатомия призраков
Шрифт:
— Подвела? — переспросил Иисус.
— Сами посмотрите. — На миссис Фиар было монашеское одеяние с черным платом, который обрамлял и затенял ее лицо. — Поднесите свет.
Иисус взял свечу и подошел к кровати. Полог был подвязан. Девушка лежала на спине, ее светлые волосы разметались по подушке. Запястья и лодыжки привязаны белыми шнурами к четырем столбикам кровати. Белая ночная рубашка со свободным воротом. Наверное, при жизни она была красива, подумал Иисус — из тех красавиц, что, того и гляди, разлетятся на мириады осколков, если сдавить
Он наклонился ниже. Она была совсем молоденькой… лет тринадцати или четырнадцати. Кожа от природы очень бледная, но щеки горели алым, почти пурпурным. Глаза открыты, а губы широко разошлись.
Он поднес свечу ближе. На губах виднелась пена, а в уголке рта — струйка рвоты. Глаза девушки вылезли из орбит.
— Черт побери.
— Такое расточительство, — сказала миссис Фиар. — К тому же я уверена, что она и вправду была девицей.
— Маленькая сучка. Уж не везет, так не везет. Что случилось?
Женщина пожала плечами:
— Я подготовила ее для него. Пошла в дом, чтобы принести еще свечей, но перед этим она попросила положить ей в рот орешек-другой. А когда я вернулась… сами видите. Она еще теплая.
Иисус выпрямился, но взгляд его задержался на лице девушки.
— Похоже, ее кто-то задушил. — Он быстро огляделся по сторонам.
— Я заперла за собой дверь, — спокойно ответила миссис Фиар. — Она подавилась орехом, вот и все. Мальчик не выходил из прихожей и никого не видел. Ему можно доверять?
— Он всего лишь ребенок. Он ничего не слышал?
— Стены толстые.
Со свечой в руке, Иисус принялся расхаживать по комнате. Миссис Фиар ждала, сложив руки и опустив глаза.
Он указал на потолок, на гостиную наверху.
— Я не могу себе позволить разочаровать Фрэнка Олдершоу. Только не его.
— Полагаю, в таком виде девица его не устроит?
— Что? Мертвая? — Он уставился на миссис Фиар.
— Я же сказала, она еще теплая.
— Ну конечно, не устроит.
— А он заметит?
— Господь всемогущий, мэм, да… наверняка заметит. Он не настолько далеко зашел. К тому же для них все веселье — в борьбе. Поверьте, именно этим они потом хвастают навеселе. Этим, да еще кровью на простыне.
— А вы уверены, что тут никак не изловчиться?
Иисус покачал головой.
— Борьбу изобразить невозможно. Да еще с таким-то лицом. Уверяю вас, ничего не выйдет.
Миссис Фиар потеребила кайму своей накидки.
— И что, вы скажете ему подождать?
— Ему неймется, мэм. Он не привык, чтобы ему прекословили. Его пыл не остудить барнуэлловской шлюхой, даже подвернись она нам в такой час. Когда вы отыщете замену?
— Через месяц, быть может. И все равно мне придется нелегко. Это не скоро забудут.
— Он стоит больше всех остальных, вместе взятых. Но я не могу ему сказать, что она умерла. Придется объявить, что она испугалась предстоящего и растворилась в ночи.
— Есть еще одно затруднение, — заметила миссис Фиар. — Что нам делать с… этим?
Иисус обернулся и снова посмотрел
Внезапно время помчалось вскачь. События принялись наступать друг другу на пятки в беспорядочной спешке. Снаружи раздался громкий голос и шаги. Ручка двери повернулась. Иисус рванулся к двери, чтобы удержать ее закрытой, но путь ему преградила кровать и мертвая девушка. Миссис Фиар с поразительной скоростью повернулась к источнику звука, но ее юбка зацепилась за угол стола, и дверь уже распахнулась, прежде чем она успела освободиться.
Фрэнк Олдершоу покачивался на пороге. Лицо его было красным, жилет — расстегнут.
— А, вот вы где, Филипп, — произнес он. — Я весь горю, ей-богу, не могу больше ждать.
Он заметил миссис Фиар, и ее неожиданное присутствие заставило его запнуться. Но он был слишком пьян, чтобы вовремя остановиться, и договорил умирающим шепотом:
— Ну и где же вы спрятали мою сладкую невинную крошку?
Тело было найдено в колледже Иерусалима утром в пятницу 17 февраля. Солнце еще только вставало. Сады колледжа были погружены в серый полумрак, который позволял различать общие очертания предметов, но скрывал подробности.
Мужчину, обнаружившего тело, звали Джон Флойд. Но все — порой даже собственная жена — именовали его Том Говнарь. Он был таким же бурым, как его прозвание, искатель ненужных безделушек, выброшенных воспоминаний и извергнутых секретов.
Колледж Иерусалима занимал восемь или девять акров земли. С трех сторон его окружала высокая кирпичная стена на средневековом фундаменте из бутового и тесаного камня, с четвертой — основные здания. Стены были увенчаны рядами шипов. Длинный пруд позади часовни изгибался к юго-востоку. Его питал ручей, который монахи много лет назад пропустили под стенами, задолго до того как возникла сама мысль о колледже Иерусалима. На дальней стороне пруда были разбиты Сад членов совета и Директорский сад. Большая часть города располагалась на некотором отдалении от беспорядочного нагромождения зданий колледжа.
Тишину нарушал лишь топот деревянных паттенов [1] Тома, надетых поверх башмаков, да перестук обитых железом колес его тачки по мощенной плитами дорожке. Он посещал четыре колледжа: Иисуса, Сиднея Сассекса, Иерусалима и Эммануила. Предпочитал трудиться зимой, поскольку ему платили за объем, а не время, а летом запах вынуждал его наносить визиты чаще. Том работал на отставного хлеботорговца, которого студенты называли торговцем дерьмом. Его хозяин извлекал скромный доход из продажи ученого навоза земледельцам и садоводам.
1
Паттены — кожаные или деревянные сандалии, надевавшиеся поверх обычной обуви для ходьбы по грязи и снегу ( здесь и далее — прим. перев.).