Анахрон

Хаецкая Елена Владимировна

…С другой стороны, кто такой насквозь откровенный, чтобы из протезов да из мостов лунницу отлить, да еще свастиками проштамповать? А штука новая, незатертая. Недавно сделанная.

Сигизмунд еще раз для острастки погрозил девке кулаком и отправился варить себе кофе. Всяко не получится поспать в эту ночь. Не хватало заснуть, имея в доме такую гремучую змею!..

Карауля кофе — чтобы не убежал — Сигизмунд все пытался ухватить какую-то смутную, назойливую мысль, что крутилась в голове. Была в обторчанной девке еще одна странность, а какая —

уловить не мог.

Ладно, разберемся… Сигизмунд снова вернулся мыслями к луннице.

Свастика не всегда была символом проклятого фашизма. Об этом Сигизмунд не без удивления узнал уже в относительно зрелом возрасте. И долго не верил.

Свастика — знак Солнца. Древний. Вроде, авестийско-буддийский. Об этом возвестил стране с телеэкрана чернобородый астролог Пал Палыч Глоба. Давно это было — еще в эпоху «Новой Победы». В эпоху, так сказать, «высокой перестройки». Горби, съезды, Сахаров… Пал Палыч тогда маячил в любой мало-мальски кичевой передачке. Моден был. М-да…

Может, девка — буддистка какая-нибудь? Или спятившая неоавестийка?

Сигизмунд налил себе в чашку кофе и вернулся в комнату, где лежала пленница.

Сел рядом, строго поглядел на нее, пытаясь придать взгляду многозначительность — как у эзотерических парней из «Третьего глаза», — и молвил громко и отчетливо:

— Будда! Харе Кришна!

Девка не пошевелилась. Глаза у нее были остекленевшие.

Померла, что ли? У, чудь белоглазая! Нет, вон моргнула.

Сигизмунд отпил кофе и грозно рявкнул:

— Эй, ты!

У девки из глаза выползла мутная слезина.

Сигизмунда замутило. Чего не выносил, так это слез, особенно бабьих. Он разозлился:

— И не фиг тут слезы лить! Сидела бы у себя в Чухляндии! Кофе будешь пить?

Не дожидаясь ответа, сунул чашку с кофе ей под нос. Девка оглушительно чихнула прямо в чашку.

— Тьфу ты, зараза!

Сигизмунд выдернул у нее из-под носа чашку и пошел ополаскивать. Только продукт зря извел. Еще не хватало потреблять кофе с ее чухонскими соплями и микробами.

Упрямая. «Лесные братья» — они все такие. Ну, ничего. Сигизмунд — он тоже упрямый. Вон, сколько раз прогорал и всякий раз поднимался. Даже экс-супруга — и та одолеть не смогла.

А чухонцы — они ненормальные. Вспомнился один инвалид. Воевал на Финской. На Карельском перешейке. Рассказывал: поначалу «кукушек» брали, подранив, и от советского гуманизма да дури российской в госпиталь тащили. Те уже в госпитале, подыхая, умудрялись напоследок припрятанной финкой медсестру убить — вот как. Потому и перестали потом живыми их брать, на месте кончали. Лично товарищ Сталин распорядился: не брать, значить, «кукушек», кончать их на месте! У инвалида того приказ по полку читали. Так-то…

Тут мысль нехорошая Сигизмунда пронзила. А вдруг и эта нелюдь что-нибудь приберегает? Нож, к примеру. А то и похуже. В кофе, вон, ему чихнула, ущерб нанести норовя.

И тут, наконец, доперло до Сигизмунда, что ему особенно странным в девке показалось. Белья

нижнего под нелепой одежкой у нее не было. Пока волок да кантовал — осознал. Даже трусов. Оно, конечно, если вдуматься, и не странно, вроде бы. Мало ли, кто как ходит. Демократия.

Все бы ничего, будь наркушница своя, российская. Но девка была прибалтская. А прибалты, чистоплюи каких свет не видывал, еще при Советах улицы у себя с мылом мыли. Они, даже из ума выжив, без исподнего ходить не станут.

Так что здесь тоже странность таилась.

Сделав себе еще чашку кофе, Сигизмунд пошел назад. Решил на всякий случай обыскать воровку. Не для того с супругой разводился, блин, чтобы дни свои закончить столь быстро и печально, с финкой в брюхе.

Видать, девка увидела что-то в его глазах. Задергалась. Дергайся, дергайся. Раньше надо было думать и не попадаться.

Сигизмунд начал обыскивать ее на предмет ношения оружия. Как в армии учили. Под мышками поискал, на боку, на бедре — где еще можно утаить нож.

Перевернул на живот. Она завопила:

— Хири ут! Хири ут!!!

Сигизмунд завершил обыск. Ничего подозрительного не обнаружил. Напоследок брезгливо проверил грязные патлы. В Японии любили убивать шпилькой в сердце. Впрочем, у девки и в патлах — ни шпильки, ни финки, ни топора завалящего. Кантанул ее назад. Сказал назидательно:

— Вот тебе и херђд твой, чудь нерусская.

Девка в ответ разразилась длинной визгливой тирадой, а под конец разревелась. Сигизмунду вдруг ее жалко стало. К тому же, если это лялька какого-нибудь крутого, то и вовсе не стоит с ней излишне грубо обращаться.

С другой стороны, крутого, скорее, побрякушка золотая волнует. А девка — это так, носитель. А то, что он, Сигизмунд, поможет строгостью своей девкину пагубную привычку побороть, — так крутой еще и спасибо скажет. Небось, через девкину дурь в убыток не единожды влетал.

Опять-таки, если вспомнить, что девка во взломанном гараже была обнаружена, так вполне может статься, что и золотишко она того… А крутой в ванне где-нибудь плавает, с дыркой во лбу. Хотя, скорее всего, просто сперла. И тягу дала. Зелье-то — оно не бесплатное.

Теперь пленница лежала, глядя в потолок и проливая слезы, что-то неразборчиво повторяла — одно и то же. Сигизмунд впал в сердобольность и снова попытался предложить ей кофе. И снова безрезультатно. Улучил момент и влил, но злобная тварь в него этим кофе плюнула.

Сигизмунд, осердясь, отвесил ей пощечину. Несильно, так, для порядку. Она затихла.

Чем скорее эту белобрысую сучку от него заберут, тем лучше. На хрен ему, Сигизмунду, проблемы.

Только к участковому торопиться не стоит. Ибо крутой тоже девку ищет. Хватился, мудила, золотишка своего — и ищет. А коли сдать девку государству, то с него, Сигизмунда, стоимость спросится. А без золота обторчанную тоже сдавать не след — вдруг чего ляпнет? Тогда всех собак — на кого повесят? Правильно. На Сигизмунда Борисовича Моржа.