Анахрон
Шрифт:
— Барнило, — подсказала Лантхильда.
— Барнило хуз, — выродил Сигизмунд. Ай да Сигизмунд Борисович! Ай да сукин сын! Здорово шпарю на незнакомом языке! Мало того, что языка не знаю — не знаю даже, какой это язык!
Скрип-скрип по снежку. Возвратились к крыльцу. Кобель бесновался у подвала. Кошку на бой вызывал. Кошка сидела на безопасном расстоянии. Холодно наблюдала за псом. В подвальном оконце были видны ее янтарные глаза.
Девка остановилась перед домом. Задрала голову. Во многих
На ее лице показалась печаль. Она будто поняла, что находится очень далеко от тех мест, к которым привыкла. От мамы-тайги, от папы-бурелома.
— Пойдем-ка, девка, домой чай пить, — сказал Сигизмунд добродушно.
* * *Сигизмунд уже не помнил, когда в последний раз так безмятежно-приятно проводил вечер. Настроение у него было беспричинно хорошее. Странно, но у Лантхильды — и это он чувствовал — тоже.
Они вернулись домой, в приятное тепло после морозца (Сигизмунд не без удивления обнаружил, что у работников котельной есть совесть). Заварили чай. Сигизмунд порезал к чаю лимон и выложил на блюдечко.
Лантхильда уже приуготовилась к торжественной трапезе. Небось, у них там, в землянке, за стол и не садились, кроме как всем обильным семейством. Еще и молитву хором читали прежде чем приступить ко вкушению пищи: лютеранско-старообрядческую, часа так на полтора.
Сигизмунд безмерно удивил Лантхильду, нагрузив чашки, сахарницу и лимон на подносик. Видать, до подносика цивилизация, породившая девку, не изощрилась. Оно и неудивительно, если вспомнить девкин рисунок, где на почетном месте среди домочадцев маячил свиин.
Они устроились в сигизмундовой комнате перед ого. Врубили. Лантхильде было дозволено самолично нажать на заветную кнопочку оготиви. Сигизмунд отметил про себя, что девка на изумление быстро освоилась с последним достижением самсунговских мудрецов.
Лантхильда взяла с подносика чашку и показала пальцем на лимон. Спросила что-то. Видать, хотела.
Сигизмунд коварно позволил. И стал смотреть.
Лантхильда ловко захватила сразу два колечка и отправила в рот. Решила, видать, что она здесь самая хитрая.
К восторгу Сигизмунда, девка препотешно скривилась. С обидой посмотрела на него. Сигизмунд пожал плечами: дескать, ты чего? Взял лимон, стал жевать с невозмутимым видом.
Девка глядела на него очень внимательно. Подвох высматривала. А потом вдруг взяла и рожу скорчила. И Сигизмунд не выдержал — скорчил тоже.
Кислятина все-таки.
Девка пришла в страшный восторг. Захихикала. Даже обижаться не стала.
С экрана нынешний премьер-министр угрюмо повествовал о недоимках. С ударением на «о» — дескать, недодоили в бюджет.
Премьер, к счастью, вскоре иссяк и началась передача «Сам себе режиссер». Передачка незамысловатая, но смешная.
Сигизмунд
Когда Лантхильда в очередной раз сорвалась к телевизору, Сигизмунд поймал ее за руку.
— Сиди, не мельтеши.
Лантхильда недовольно вырвалась и подскочила к ого. Носом стала водить, будто обнюхивала.
Смотреть передачу стало невозможно. Кроме девки, Сигизмунд ничего не видел. Стал на девку смотреть. Ему было так весело, что и девки хватало.
А потом вдруг вспомнил: вроде, зрение у нее плохое. Потому и носом по экрану водит. Небось, поэтому и склонна проверенными маршрутами передвигаться.
Вернулся к прежней мысли. Она, вроде как, и раньше мелькала, а сейчас зримые очертания обретать стала: глаза надо Лантхильде делать. Окликнул ее. Она отлипла от экрана, обернулась на него, сощурилась. Ну точно, близорукая.
Сигизмунд проговорил задумчиво, вполголоса:
— Это какую ж оправу на такую нордическую ряху надо?
Лантхильда радостно вступила в беседу. Напомнила, как Сигизмунд ее одурачить пытался с лимоном. И как она ловко его расколола. Ловко ведь? Ловко?
После снова к ого вернулась. К своему ненаглядному.
Сигизмунд мысленно прикидывал, какова будет Лантхильда в очках. Сначала темные. Получилось паскудно. Потом — цветную пластмассу. Ну уж нет! Ей тонкую надо, золоченую. Благообразность придаст. Насколько это вообще возможно.
И… Он еще раз позвал девку:
— Лантхильд!
Она недоуменно обернулась. Он махнул ей рукой:
— Смотри, смотри…
…благообразность и, как ни смешно, ученость.
Мысль о золоченой оправе закономерно породила другую. Сигизмунд потянулся к телефону.
— Генка, жопа, — не здороваясь сказал Сигизмунд. — Бабки где?
Генка что-то жевал.
— Готово? — спросил он с набитым ртом.
— Товар — деньги.
Генка дожевал и клятвенно обещал кузену, что беспременно завтра к вечеру деньги будут. Заедет к вечеру в контору к Сигизмунду и завезет.
— Смотри у меня, — сказал Сигизмунд. — Не балуй.
И положил трубку. С Генкой так. С Генкой строгость нужна. Без строгости с кузеном никак.
Интересно, во сколько станут очки? Сигизмунд стал считать. Снова позвонил Генке. Тот сам очкарик, должен знать.
— Слышь, кузен, почем нынче глаза? Если с нуля делать?
— Мужику, бабе? — Генка опять что-то жевал.
— Слушай, что ты все время жрешь?
— Ужинаю, бля. Сам меня отрываешь всю дорогу…
— Ничего, тебе полезно. Бабе.