Амурский сокол
Шрифт:
– Богоугодное дело творишь, Никодим. Дай Бог силы тебе и дитятку выдержать это испытание.
Долго ещё стоял духовный пастырь у церкви, осеняя крестным знамением удаляющегося Никодима и читая «Отче наш».
Между тем дом, указанный батюшкой, оказался действительно приметным. И не только потому, что был раскрашен в яркие цвета, преимущественно голубой и белый, – рядом с ним стоял вороной жеребец, запряжённый в бричку; он заржал при виде лошади Никодима и даже сделал попытку приблизиться, но повод, привязанный за кольцо, прибитое к столбу резных ворот, едва
– Ну, чем ты ещё недоволен, Уголёк? – из ворот вышел смазливый молодой мужчина в картузе и цветастой косоворотке.
– Да это он при виде нас так… – пробасил Никодим, спешившись.
Он степенно подвёл свою лошадь к другому столбу, основательно привязал, крепко держа на сгибе локтя корзину с младенцем, затем повернулся в сторону церкви, перекрестился и спросил незнакомца, с любопытством его разглядывающего:
– Хм-м… Марья здесь проживает?
– Да, здесь, – сказал человек, с ухмылкой кивнув в сторону дома, и потёр алеющую щеку. – А ты кто будешь? Чего надобно от Марьи?
– А ты, стало быть, муж Марьи?
– Нет, какой я муж?! Нет у неё мужа. Был да сплыл.
Красавчик одёрнул рукава, расправил складки косоворотки, затянутой тонким чёрным кожаным поясом, потуже натянул картуз и сказал, подбоченясь:
– Меня зовут Василий – приказчик купца Афанасьева. Слыхал про такого?
– Ну, тогда посторонись, приказчик! У меня дело к Марьюшке. А до твоего купца мне дела нет, тем более до тебя.
– Но-но-но! Как ты разговариваешь? Муж-жик! – воскликнул надменно приказчик и замахнулся плёткой.
Никодим молча схватил Василия за ухо и отодвинул в сторону. Тот заверещал, стал биться в руке, удерживающей его чуть ли не на весу.
– Ой, ай, ой! А-а-а! Пусти! Я пошутил!
Никодим отпустил наглеца, даже не взглянув на него, и открыл калитку. Деликатно постучал в дверь костяшкой среднего пальца. На стук отозвался грудной женский голос:
– Василий?! Опять ты? Уходи! Иначе снова получишь…
– Извиняйте, хозяюшка. Это не Василий. Он ушёл.
– Ой! А кто там?.. Заходите!
Никодим, переступив порог, поклонился хозяйке.
– Здравствуйте, Марья!
– Здравствуйте… – сказала миловидная женщина лет двадцати пяти, обернувшись в сторону гостя. Она продолжила кормить грудью своё дитя, не чувствуя стыда перед посторонним мужчиной – догадывалась, что нет ничего краше материнской любви к своему чаду.
Озабоченность не помешала Никодиму отметить, как личит [4] Марье умеренная полнота, характерная для только что родивших женщин. К тому же она была черноволоса, черноброва, с полными вишнёвыми губами – настоящая казачка. Лёгкая косинка в глазах ничуть не портила её, а лишь прибавляла очарования.
4
Личить (устар.) – подходить, красить, быть к лицу.
– Марья, я к вам с поклоном от батюшки и с просьбой…
– Благодарствую!
В этом время из корзины раздалось хныканье, грозящее перейти в заливистый плач. Марья удивлённо встрепенулась. Никодим слегка приподнял корзину и сказал:
– Вот это и есть моя просьба. Серёженька остался без матери. Очень есть хочет. Голодный уже полдня…
– Так давайте его мне. Не знаю, куда молоко девать. Моей Дарьюшке много – приходится сцеживать в крынку. Давайте…
Никодим поставил корзину на стул и в растерянности воззрился на плачущего Серёженьку. Заметив его нерешительность, Марья уложила дочку в люльку и сама подошла, обнаружив довольно высокий рост – почти до плеча Никодима.
– Вот что, папаша, – сказала Марья строго, взглянув на ребёнка. – Вы совсем за ним не смотрели, что ли?! Он же мокрый. Неужто не чувствуете запаха?!
– Дык, это…
– Вот что, папаша, – повторила Марья, перейдя на «ты». – Иди, погуляй пока. Мы тут сами разберёмся.
Никодим, смущённо кланяясь, попятился, спиной открыл дверь и, только выйдя во двор, облегчённо вздохнул полной грудью.
Тем временем Марья принялась за хлопоты: обмыла дитятко тёплой водой, выкинула застиранные тряпки и, завернув в чистые пелёнки, дала грудь. Мальчик с жадностью припал к соску и довольно зачмокал.
– Кушай, кушай, соколик! – сказала Марья, бросив взгляд на свою дочурку. Словно хотела заверить малышку в том, что приблудный мальчишка (и вообще никто и никогда) не займёт в её материнском сердце слишком много места.
Покормив мальчика, женщина переложила его к дочери – места в люльке было достаточно. Покачала немного – оба заснули коротким сном грудничков: через полчаса проснутся и снова станут требовать молока. Воспользовавшись свободной минутой, Марья подошла к зеркалу, чтобы прихорошиться и заправить выбившиеся пряди волос под платок.
Когда она вышла во двор, Никодим топориком, найденным в чулане, прилаживал сорванную петлю к скособоченной двери сарая. Он быстро успел окинуть хозяйственным взглядом двор и по ряду признаков обнаружить явное отсутствие мужчины в доме.
– Бог в помощь! – сказала женщина. – Благодарствуйте!
Никодим закончил работу, отнёс топорик на место и подошёл к Марье.
– Вот… смотрю, петля сорвана… Решил приладить.
– Ещё раз благодарствуйте! Моего Мишеньку прошлой осенью медведь задрал. Некому смотреть за хозяйством. Он приказчиком работал у купца Афанасьева. Хозяйство-то ладное оставил, а сам даже дочь не увидел – без него родилась.
– А Василий, значит, после него стал приказчиком?
– Вы уже знаете?! Да, после него… Частенько заходит, чёрт смазливый. Думает, если стал приказчиком вместо Мишеньки, так и на меня права имеет. Сегодня даже приставать вздумал. Так я его огрела кулаком в скулу – у меня не забалуешь…
Никодим басовито засмеялся. Вспомнил, как заносчивый приказчик тёр алеющую щеку, – вот откуда, оказывается, краснота.
– Я его тоже немного потрепал за ухо, – сказал Никодим, продолжая смеяться. – Не имеет уважения к старшим…