AMOR
Шрифт:
— Вот и умылась я! — сказала с горькой иронией в сторону, где чьи-то души — обретались. Дружное молчание — в ответ…
Да ещё запомнилось, как несла ведро с углем — топить печку; запнулась, упала и больно ушибла грудь о край ведра; но помочь некому, собрала уголь, дотащила и протопила; но долго болела грудь.
Чуть седее она на висках, но так же легок шаг, как год и как два назад, и как три — кутается она в старую шаль сверх бушлата и упоенно повторяет — этого не оспорит никто:
— Es ist Weihnachten!.. [44]
44
Настало
Неужели звезда, Рождественская, не слышит этих — раз в год, год за годом — утверждений праздника, который она упоенно встречает, — Рождества…
Корочка! Кудрявая, румянившаяся в печи, пахучая, желанная превыше всего в дне! На ночь заткнуть пустоту в желудке, хоть немного наполнить эту пещеру, желудок, столько лет уже позабывшую — сытость… Но — такую маленькую, всегда (потому что и днём есть хотелось, и съедалось все, кроме нее одной. И такая маленькая она была, и так долго она поглощалась, чтобы дольше длить наслаждение… и от нее — в сон…).
Так прошло много лет. И однажды, в один, счастливобеспечный светлый час Ника сказала Марусе, полной, высокой, работавшей в пошивочной — туда вольнонаёмные приходили (Маруся, чернокудрая, весёлая, сытая, и понятия не имевшая о той корочке, хоть и была зека, как и Ника).
— Марусенька! У вас там, верно, остаются куски хлеба, захвати немного, пожалуйста! — попросила Ника.
И Маруся, чернокудрая, большая, весёлая, сразу став и суше и холодней, отнявдочерность, сказала:
— Да нет, мать, не остается у нас хлеба…
Просьба! Она явилась в нежданный Никой и вдруг случившийся незадачливый, темный час! Чем заслужить за это свою вину Нике — перед жизнью, полной то ответственности, то — достоинства, то — терпения? Как чудесно, что не принеслаей Маруся хлеба, в ответ на жалкое "пожалуйста", — ведь случись ей принести — чем бы потом отмолила Ника эту единственную за жизнь нищенскую просьбу о хлебе, выговоренную тем членом, которым хлеб поглощают — ртом? Но Хот, Кто бдит, надо всем — над героем, предателем, над терпевцем, Кто все видит, все помни1 и хочет того же от нас — послал за неповторенность поступка Своейрукой явную помощь!..
В уголке барака — постель маленькой некрасивой женщины лет — тридцати? Что их свело? Память Ники молчит, упираясь в года. Но Нике кажется, что она ей дочка? Так она заботлива к ней, ласкова, и она ждёт её с работы, как мать заправляет её постель, брошенную в беспорядке. Утром — что Ника делала ещё? Что может делать мать для дочери в лагерном бараке? Самое малое, ибо барак — лагерь. Это круто пущенная в ход машина, и в нее что-то свое на ходу вставить — трудно. И все-таки Ника вставляет. Типично домашнеготипа, не столько нужные, как желательные, и вот эти "палки в колесе" красят Никину с нею жизнь. Как и кусочки хлеба, обрезки вольнонаёмных булочек, их богоданная дочка аккуратно приносит без всякой её просьбы, потому что "дочка" её работает в булочной и ей это сам Бог велел. Ника пишет ей письма домой и читает треугольнички с фронта от брата, быть может, потому, что там, на далёкой воле, все идёт и идёт война…
Ту не дочку её звали Марусей, и ей это грустно, такое русское имя! Никина "дочка" — земное дитя, но её в лагерном бараке ангельская доброта безымянна, она такая земная, что неотделима от хлеба земного, потому и послали её на работу в булочную, она же, в доброте сердечной,
Но когда Бог шлет помощь, Он шлет её щедро, через край — и ученики Ники по английскому языку, полит- и медработники переводят её с обычного лагерного питания — на "диетическое", тем облегчив ей лагерную жизнь на весь раздел физический из психофизических переживаний, все, чем дано человеку облегчить ношу собрату…
"Мориц, Мориц, где вы?" Иногда пробуждаясь в Нике — он отступал все дальше…
Отобрав по формулярам четырнадцать женщин, могущих работать на культурной работе, в их числе была и Ника, их старались посадить на поезд, но это не удалось. Вернули на штабную колонну. Ника только хотела лечь и начала раздеваться, как в барак вошла начальница колонны, и с нею члены штаба. "Помпокавээр" — обычно это делает помпотруду — громко назвал фамилию Ники. Уже став Винтиком в лагерной машине, Ника рефлекторно (может, и во сне было бы то же) отвечала имя и отчество…
— С вещами!
(Арест! Боже мой! В изолятор?!)
Дальше все было как во сне: вмиг члены штаба собрали Никины вещи — и, ни с кем не простясь из тех, с кем она жила уже давно, Ника оказалась за зоной. Но с ней шел только один солдат. Штаба колонны уже не было.
— Мать, — сказал солдат (у него было доброе, молодое лицо), — ты не переживай, это только с виду — арестовали тебя, — знаешь что… Тебя начальство умыкнуло, в другое, в наше отделение. Прочли в твоем формуляре, кем ты на воле была… Умыкнули и увели тебя, чтобы ты им языки преподавала. Так ты сама иди через поле, в ЦРМ [45] … Так тебя либо тамустроят, либо в ДОКе [46] . Там тебя встретят…
45
Центральные ремонтные мастерские.
46
Деревообрабатывающий комбинат.
— О, нет, дорогой! — ответила Ника. — Одной мне идти, без документов? Что я, глупая? Раз увел — доведи… И чтоб меня обвинили в побеге и дали бы мне — срок?!
— Ну ладно… — добродушно сказал солдат, и они пошли через поле. Солдат помогал Нике нести её вещи. Нику взяли в ДОК — и стала Ника преподавать начальству английский язык. На первом же уроке — телефонный звонок, и в ответ голос её гневного ученика:
— Ничего, попрыгаешь и остынешь! Пришлешь мне формуляр! Пришлешь… Человек не ходит за формуляром, сам знаешь законы, сам — прокурор!
Жизнь медленно тянулась — к освобождению…
"Там" — шла война. И все уменьшали пайки (хлеба) вольнонаёмным. Заключённые не раз слышали горькие восклицания вольных:
"Вы — сберкасса, вас — берегут". "Даже с собаками!" — добавляли с горьким смехом зеки…
"Вам — паекполагается, не урезали ещё…" — "Нам…"
Радостно вспоминала позднее Ника, что с тех пор, как её выкрали для себя и вернули ей специальность преподавателя языков и она уже не была голодна, ей иногда удавалось передать тихонечко через вольнонаёмных — куски хлеба их детям. Эта радость зажигала вокруг нее почти феерическое — освещение.