Амнезия
Шрифт:
– А я там была, – напомнила она.
– И это верно, – неожиданно легко согласился он. – Пойду курну в кофейню… Вот вам тут чайничек, если чайку захотите, вот сахарочек, – он достал из стола литровую банку с сахаром. – Вот стаканчики…
У нее болела голова, немного мутило. Врачиха из клиники предупреждала, что надо отлежаться, но она боялась сойти с ума. «Я пролежала пять лет! – эти слова возникали в голове помимо воли, всплывали сами по себе: настойчивые, насмешливые… – Пять лет выброшены из жизни по чьей-то злой прихоти! Но я очнулась вопреки
И вдруг она вспомнила. Откуда-то пришла эта притча, словно дым от сигареты или туман над вечерним озером; похожая на змею, вызванную из корзины флейтой факира, она беззвучно поднялась со дна и встала у нее перед глазами – Марина видела все ее завитки и кружевные перевивы…
У раббе Мойши спросили:
«Какого обвинения Бога ты боишься больше всего, когда предстанешь перед Ним на Страшном суде?»
«Ах! – сказал раббе Мойша. – Я не боюсь, что Бог спросит меня: «Раббе Мойша, почему ты не стал пророком Моисеем?», я боюсь, что он спросит: «Раббе Мойша, ну почему ты не стал раббе Мойшей?"»
Это было первое воспоминание, пришедшее не во время пробуждения, а позднее… Точнее, оно было третьим: после больницы и целующейся парочки. Первым и особенным оно было в другом смысле – в отличие от предыдущих, оно оказалось полным: с началом, концом и даже моралью.
Значит, вспомнить можно.
Никто не требует от тебя, Марина, чтобы ты стала кем-то. Стань Мариной – и этого достаточно…
Она на секунду зажмурилась – успокаиваясь. Потом открыла первую папку с бумагами.
Покушение на Марину Королеву состоялось теплым сентябрьским вечером двухтысячного года. Охранник обнаружил девушку в девять часов пятнадцать минут – значит, ее пытались убить не раньше девяти. Если бы раньше, она бы уже умерла.
Клуб института находился на краю не очень большой – в две полосы – улицы. Туда выходило его парадное крыльцо, там все курили. Другая дверь вела в темный парк. Она была стеклянной, то есть из коридора клуба смотрелась, как черное пятно. Над этой дверью висел фонарь, но его все время выключали. Задней дверью пользовались только те, кто выбегал на пятачок к наркоманам, либо влюбленные парочки. Ни те ни другие не были заинтересованы в публичности.
Марина Королева поступила в медицинский институт в конце июня и летом должна была отработать в отделе кадров – таково было правило. Но для нее сделали исключение. Она появилась в институте только второго сентября, на занятиях.
Судя по опросам однокурсников, Марина была нелюдимой и высокомерной девушкой. На факультете она была единственной дочкой богача. Вообще, ее выбор профессии был странным. Такие девушки обычно шли в МГИМО, на филологический факультет МГУ, в различные экономические институты. В крайнем случае, становились переводчицами либо искусствоведами.
Экзамены Марина сдала кое-как. Это было не важно для поступления на платный факультет, но в деле этот факт зафиксировали. Однокурсникам показалось, что уже в сентябре она стала жалеть о своем выборе. По крайней мере,
Дома у нее все было нормально. Любовный фронт отсутствовал; уже после покушения выяснили, что ее ровный и скучный роман с мальчиком-дипломатом сам по себе подходил к концу. Это ее не беспокоило. Итак, не дом, не любовь, не здоровье… Значит, настроение ухудшилось из-за учебы.
К такому выводу пришло следствие.
Со смешанными чувствами Марина читала о себе: это были показания людей, ее почти не знавших. Они просто видели ее на занятиях, наверное, немного завидовали, возможно, передавали из уст в уста легенды о ее богатстве и образе жизни. Какой это должен быть искаженный образ!
Или не искаженный?
Какой наш образ вернее: тот, который мы носим в себе, или тот, который существует в головах окружающих нас людей?
Ее буквально потрясла эта мысль: «Даже если бы не было амнезии, и даже если бы мне не надо было заново знакомиться с собой, то все равно: какой наш образ, внутренний или внешний, является истинным? И без всякой амнезии мы плохо представляем себя внешнего. А вдруг в глазах Бога этот образ точнее?»
Она тряхнула головой. Если отвлекаться, до цели не дойдешь.
«Мне показалось, она высокомерная потому, что стеснительная. Нам говорили, что ее с детства от всего ограждали, поэтому она совсем не знает жизни. Говорили еще, что ее бросила мать. Однажды она вдруг заплакала на занятиях. Это было где-то двадцатого сентября».
«Я читала в газетах, что ее мать подала в суд на ее отца. Лично я считаю, что этот отец облапошил мать – все богачи жадные. Я читала статьи, в которых мать защищали. Он купил эти акции, когда был зарегистрирован. Значит, она имела на них право. Но разве в суде Королева победишь? Я даже спросила у Марины, на чьей она была стороне, но она так на меня посмотрела! Я подумала: да иди ты!»
«Да, я тоже помню, что она заплакала. Но это было не на занятиях. В аудиторию она пришла уже заплаканной. До этого она стояла в курилке, возле окна…
– Она курила?
– Нет.
– Почему же она там стояла? Может, там курил кто-то, кто ей нравился?
– Ей никто не нравился. У нас на курсе, по существу, одни девчонки. Есть два парня из деревни, но они такие…
– Может, кто-то с другого курса? Или аспирант? Преподаватель?
– Нет.
– Почему же она была в курилке?
– Стояла у окна.
– Куда оно выходит?
– Это боковое крыло. За ним что-то вроде пустыря.
– То есть она смотрела на пустырь?
– Получается, так.
– И именно там заплакала?
– Да. Я, кстати, и потом ее в этой курилке видел. Тоже у окна.
– И она снова плакала?
– Нет, просто смотрела.
– Улыбалась?
– Нет!
– Вглядывалась?
– Нет. Она смотрела немного зло, но не вглядывалась».
Все утверждали одно и то же: Марина не была влюблена. И в нее за этот месяц никто не влюбился. Версия ревности отпала как несостоятельная.