Американка
Шрифт:
— Маленькая птичка нашептала мне на ухо, — сказала она блаженно, — что американка, возможно…
И потом. Она разломила пластинку пополам.
— …Жива.
Сандра смотрела на разбитую пластинку, ПЛАСТИНКУ!!! с голосом Эдди, такую редкость, — она вышла из себя:
— Что ты наделала? — Она так разозлилась, что Дорис почти онемела от страха. — Ты ее сломала!
— Ну и что такого? У нас есть чем заняться, вместо того чтобы валяться здесь в бассейне и кривляться перед посторонними.
— Проклятая Дерьмовая
Эта пластинка. Эдди. Американки. Все это было так глупо. Ужасно глупо.
Живая. Мертвая или живая? Какую это играет роль? Она от всего этого устала, от всей этой игры.
Дорис. Где теперь Дорис?
Может, Дорис ушла?
Но Дорис не ушла. Она не оставила дом. Она терпеливо ждала под запертой дверью комнаты Сандры. Стояла и тихонько стучалась время от времени.
— Сандра, впусти меня. Прости меня.
Дорис стояла за дверью, а слезы все лились и лились, злые слезы, но постепенно Сандра успокоилась. Да брось, это была всего-навсего дурацкая пластинка. Это была игра.
Она подкралась к двери и распахнула ее.
Там, за дверью, стояла Дорис, одетая как на фото из «Плейбоя», насколько девочки себе это представляли. Короткая юбчонка и заячьи уши на макушке. Забавно.
— Сестра Ночь, давай забудем об этом на время. И отправимся на праздник. В саду на Первом мысе сегодня маскарад. Это мой карнавальный костюм, — сказала Дорис, словно это была новость: Дорис на любом маскараде хотела появляться в одном и том же костюме. — А это твой наряд. Ты надевай одежду Эдди. Так будет справедливо.
Женщины в чрезвычайных обстоятельствах (и праздник в самом разгаре).
И, как всегда, он был в саду. Там наверху.
— Что такое материалы для диссертации? — спросила, расхрабрившись, Дорис Флинкенберг Никто Херман.
— Вырастешь — узнаешь, — отвечала Никто Херман. Лето шло дальше, и Никто Херман уже меньше распространялась о своей диссертации. — Поверь мне, — сказала она. — Наступает время, когда чувствуешь, что ничего не хочешь знать. Совсем ничего.
— Тогда ты понимаешь, как хорошо было, когда ты ничего не знала, — сказала Никто Херман и покосилась на часы.
Было без нескольких минут двенадцать пополудни.
— Неплохо бы выпить бокал вина, — сказала Никто Херман осторожно.
— Но не раньше полудня, — ответила Сандра светским тоном.
— Этого Сандра набралась, когда вращалась среди сливок общества, — объяснила Дорис Никто Херман. — Когда жила среди них. С Аландцем и Лорелей Линдберг. Это была жаркая и страстная…
Но тут Сандра пихнула Дорис в бок: заткнись,
Вдруг все слова застыли, часы пробили двенадцать, солнце остановилось в зените, наступил полдень.
— Хм, — возник вдруг посреди сада не кто иной, как Аландец собственной персоной. — В доме в самой болотистой части леса праздник, — сказал он, почти робко. — Приглашаю вас всех.
А потом они шли через лес к дому на болоте: Женщины, девочки, Магнус фон Б. и Бенгт.
И пришли к дому, где на верхней площадке лестницы стоял Аландец, словно капитан.
Тогда-то Бенгт за спиной Сандры и произнес: «Тонет, тонет» — так тихо-тихо, что только Сандра услышала. Она обернулась и посмотрела на него. А он посмотрел на Сандру.
Праздник был в разгаре.
Какое-то время Аландец и Аннека Мунвег сидели на лестнице и долго говорили и говорили. Аннека Мунвег рассказывала о своей интересной профессии репортера и обо всех мировых новостях, о которых надо информировать людей. Аландец кивал, вставлял реплики, потому что Аннека Мунвег была такой хорошенькой, с копной светлых волос и в черном строгом платье. Аннека Мунвег рассказывала Аландцу о «Буднях женщины-работницы» и все такое. Аландец кивал, снова и снова, а его пальцы тем временем нерешительно касались волос у нее на затылке. Точно. Сандра это видела. И Аннека Мунвег не отталкивала его пальцев, а делала вид, что не замечает их.
Потом Никто Херман пригласила Аландца на танец.
И последним воспоминанием о том вечере стало вот что — Никто Херман и Аландец на дне пустого бассейна танцуют так называемый «ковбойский танец».
— Ну разве я не говорила, что она его окрутит! — прошептала Дорис Флинкенберг.
А ПОТОМ ВСЕ КОНЧИЛОСЬ.
БАХ!
ЛЕТО ПРЕВРАТИЛОСЬ В ОСЕНЬ, И ВНОВЬ НАСТУПИЛ СЕЗОН ОХОТЫ.
«Плоть немощна» — одна из фразочек Аландца и Лорелей Линдберг, пока Лорелей еще не уехала. Одна из множества фразочек, которые, даже когда прошло время и страсть утихла, все еще оставались общими. Но словно бы оторванными от общности, как припев, смысл которого уже непонятен.
Так что когда к осени Аландец вновь принялся напевать этот припев, и вы, будь вы Сандрой, догадались бы, что это что-то означает, пусть и не ясно — что именно. Это еще трудно было понять. Что-то старое и в то же время такое новое.
Перемены радуют. Может, все объяснялось проще простого. Наевшись мяса, хорошо пропустить стаканчик.Такой взгляд на вещи. Такое мировоззрение.
Дело было в том, что, когда наступила осень и начался сезон охоты, Аландца охватило беспокойство, и он принялся снова напевать старые песенки — и начищать свое ружье.