Американка
Шрифт:
У них было много игр, долгих игр. И ни один посторонний не увидел бы в них смысла.
Но некоторые игры все же выделялись. Были две большие игры, две главные. Одна была игрой Сандры, она основывалась на ее рассказе о своей жизни. Другая — игра Дорис, и она основывалась не столько на жизни Дорис, но на событиях, которые происходили вокруг нее. На том, что когда-то случилось в Поселке. На одной страшной истории.
В эти игры нельзя было играть одновременно — только по очереди и по порядку. Первая игра была в Лорелей Линдберг и Хайнца-Гурта, а вторая игра называлась «Таинственная история
И все должно было основываться на реальных фактах. Все должно было быть правдой.
Первая игра в Лорелей и Хайнца-Гурта началась так.
— А где же твоя мама? — спросила Дорис Флинкенберг Сандру на другой день, точнее, в один из первых дней, когда они оказались вместе в доме на болоте. Они были в кухне, пришли перекусить — Дорис постоянно нуждалась в таких «перекусах», — на них были костюмы от предыдущей игры, которая им уже наскучила.
— Что случилось?
— Пришел один человек и забрал ее, — ответила Сандра уклончиво.
— Ангел? — спросила Дорис Флинкенберг с надеждой.
Сандра многозначительно хмыкнула.
— Ангел Смерти? — попыталась помочь ей Дорис. — Лиз Мааламаа?
— Тсс! — донеслось с лестницы, которая вела в подвал, где мама кузин яростно начищала воском ступени, чтобы они вновь стали такими же блестящими и скользкими, какими были при Лорелей Линдберг.
— Подслушивать запрещено! — крикнула Дорис Флинкенберг в сторону лестницы. — Ей жуть как хочется послушать, — прошептала Дорис так, чтобы только Сандра слышала.
— Вот я ТЕПЕРЬ закрою дверь, чтобы все осталось только между нами! — крикнула в свою очередь Сандра, и ее слова эхом разнеслись по дому. Сказано — сделано. Да вдобавок они заперли дверь изнутри, чтобы гарантировать себе покой и уединение.
И началась игра. Она началась так, как начинаются все самые лучшие игры — с очень длинной истории.
— Он приехал и забрал ее, — начала Сандра тихим голосом рассказ о том, о чем прежде никому не рассказывала и никому больше не расскажет, никогда. Это было очень личное, и только Дорис Флинкенберг во всем мире могла узнать кое-что об этом. — Прямо отсюда. На вертолете. Он опустился на крышу.
— Кто же? Ее любовник? — Дорис сразу ухватила суть дела.
— Помолчи, — нетерпеливо оборвала ее Сандра. — Не перебивай. А то вообще ничего не услышишь. Но — да, ее любовник. Так тоже можно на это посмотреть. Конечно, тайный. Все любовники обычно такие. Они были знакомы много лет. Встретились в ночном клубе в альпах, он называется «Скачущий кенгуру» — для сливок общества. Вот эта кружка, кстати, оттуда. Я из нее пила охотничий чай, знаешь, такой чай с ромом…
— Ты опьянела? — Дорис Флинкенберг указала пальцем на кружку с кенгуру, она теперь так увлеклась, что вращала глазами как сумасшедшая.
— Да помолчи же, я ведь просила! — Сандра подняла руку. — Ну, и я видела все своими глазами. Как они встретились, значит. Я была с ними. Это было еще до того, как мы переселились в этот дом на болоте… Мы тогда постоянно вращались среди сливок общества. Но забрал-то он ее все равно отсюда. Крыша дома такая плоская, на нее очень удобно приземляться.
Это случилось в один из тех жарких
Дорис понимающе кивала, а Сандра все глубже погружалась в свой рассказ.
— …И каблуки. Ее каблуки. Стук. Стук. Стук. В тот день. Так тревожно. Так беспокойно. Каблуки, сбегавшие с верхнего этажа вниз в спальню; из кухни — в спальню, в гардеробную и назад, и снова. В комнату с бассейном, обошли вокруг бассейна. Раз, еще и еще. Ну, знаешь, Дорис, как бывает, когда кого-то ждут. А она ждала. Хотя это стало ясно, только когда уже было поздно… внизу у бассейна. И вот — тррр… Она сняла кольцо, которое получила от Аландца, с рубином размером в столовую ложку. Оно упало с ее руки и скатилось в бассейн. И тогда она позвала на помощь. Она позвала меня, мы были только вдвоем в доме в тот момент. «Сандра! Я уронила кольцо в бассейн, а я сейчас без контактных линз. Сандра, дорогуша, приди и помоги мне его найти!…»
Она, конечно, слышала, как Лорелей Линдберг зовет ее, но притворилась, что не слышит. Даже не откликнулась, а вместо этого улизнула из дома, сбежала по лестнице и помчалась в ближайшую рощу, где обычно пряталась, там, где был дурной глаз, там, где иногда стоял тот мальчишка— хотя о мальчишке она Дорис Флинкенберг ничего не рассказала — слишком сложно было объяснять. Там был камень, из-за которого было удобно подсматривать. Возможно, уже тогда она впервые услыхала странный звук где-то вдалеке, хотя он еще и не проник в ее сознание. Вертолет. Жужжание в затылке.
О нет. Дело не в том, что она не хотела помочь Лорелей Линдберг искать кольцо, и не в упрямстве, которое на нее иногда находило, не больно-то добренькой и послушной она была, нет совсем… просто она не могла оставаться в доме. Беспокойство Лорелей Линдберг было так велико, что отражалось на всем, нигде не было покоя. А когда Аландца не бывало дома, оно усиливалось и все становилось словно наэлектризованным — а Маленького Бомбея больше не существовало. Вот Лорелей Линдберг и смотрела в окно на заросшее озеро и вздыхала. Ни одного человека — она бросила взгляд на свою дочку, — ни одного разумного человека рядом. И снова вздыхала. Однажды, когда Лорелей Линдберг посмотрела на нее вот так, Сандра чуть не расплакалась — но это было прежде. Теперь она больше не плакала; она выросла, и слезам пришел конец.
И в тот день, именно в тот день: высокий воротник Лорелей Линдберг и выбритая макушка, на которой блестели несколько швов. Она упала с длинной лестницы, это случилось несколько дней назад. Аландец так ударил ее, что она потеряла равновесие, она падала и падала, переворачивалась на бессчетных ступеньках, а этот ужасный дверной звонок тем временем наигрывал мелодию: «Nach Erwald und die Sonne, die Sonne, die Sonne…»
Но потом Аландец так горевал, все плакал, плакал, Сандра прежде никогда не видела своего папу плачущим, это было очень тяжело. Потом он уехал и вернулся домой с кольцом с рубином размером со столовую ложку.