Американец
Шрифт:
— Кому, как не тебе, лучше всех знать все существующие и даже несуществующие способы обезоружить мужчину, — сказал он Вирджинии. — Ты же видишь, я смертельно устал, не сильно, но пьян, крайне расстроен и вот уже сколько лет толком не знаю, чего, собственно, мне надо.
— Ну а ты лучше всех знаешь, как польстить девушке, как и с какого бока к ней подъехать и получить то, что тебе требуется.
— Я совсем не это имел в виду.
Она долго изучающее смотрела на него, не двигаясь и ничего не говоря. Затем скрестила руки на своей пышной груди.
— Вудс, у богатых свои и нередко весьма интригующие проблемы, мы знаем, в этом нет ничего
Палмер присел на низенькую табуретку у окна и попытался собраться с мыслями. Что, собственно, происходит? Даже пьяному ему было ясно, что если бы ей на самом деле хотелось спровадить его домой, она бы давным-давно прекратила с ним разговаривать. Хотя в данном случае слова не имели ровно никакого значения. Важным было то, что она не молчала, а продолжала разговор. Вот что имело решающее значение! Поэтому оставалось решить всего один простой вопрос: а ему самому-то хотелось остаться здесь или нет? Или, говоря в более общем плане, хочется ли ему на самом деле продолжать этот роман или лучше взять и дать ему угаснуть?
Пока они молча сидели, выжидающе глядя друг на друга, Палмеру вдруг вспомнилось, что никогда не обращался за решением своих проблем к Элеоноре. Такое ему никогда даже в голову не приходило. А вот Эдис, а затем Вирджинию он всегда привлекал по меньшей мере к их обсуждению. Во всяком случае, по вопросам, имевшим хоть какое-нибудь отношение к ним самим. Причем не так уж и важно, прямое или косвенное.
Наверное, именно этим европейская женщина и отличается от американки — своей ролью в жизни мужчины. Обучение и воспитание мужчин-американцев во многом, очень многом зависят от их соотечественниц. Те способны на такие кошмарные сцены, если что-либо делается не так, как им хотелось бы, американские мужчины быстро познают одну незатейливую мудрость счастливой жизни — не возражай, делай, как тебе говорит женщина! Единственный раз, когда что-то отдаленно похожее произошло у Палмера с Элеонорой, это когда он поделился с ней — и больше ни с кем, ни с единой живой душой на свете! — своими тайными намерениями уйти из банка. Навсегда! Сейчас Палмер изо всех сил пытался вспомнить, что она тогда ответила. Кажется, что-то вроде «ты же мужчина, тебе и решать»…
Он наконец-то прочистил свое горло. Но что сказать Вирджинии, если у него до сих пор не было твердого понимания, чего ему, собственно, хочется: уйти или все-таки остаться?
— Все мужчины скоты! — неизвестно почему вдруг заявил он. Очевидно, не найдя ничего лучшего. — Тебе это известно?
Она, не совсем поняв его пьяный вопрос, озадаченно нахмурилась.
— Пу… вообще-то постепенно это проявляется все чаще и чаще.
— Да, скоты. Скоты в отношении женщин. Прости, что не выбираю слов. Сегодня вечером у меня в голове полнейшая каша. — На его лице появилась и тут же исчезла бессмысленная улыбка. — Мужчины готовы пойти на что угодно, лишь бы затащить женщину в постель. Это их универсальный видовой признак, который и делает из них скотов! — Он встал, повернулся и бросил взгляд в окно на темную реку. — Они нагло лгут женщинам, они готовы сделать вид, будто верят любым
Вирджиния откинулась назад и закинула ногу за ногу. Теперь Палмер не отрывал взгляда от ее круглых коленок цвета слоновой кости, гладких, с нежными ямочками прямо под ними…
— Наверное, ради этого женщины тоже готовы на все, что угодно, — сказал он. — Однако обычно им требуется нечто более постоянное, чем просто быстрый оргазм под одеялом. А вот мужчинам вполне достаточно и этого. Что и делает из них самых настоящих скотов.
В наступившей тишине до его слуха донесся далекий, одинокий и какой-то всеми заброшенный, вроде бы никому не нужный гудок парохода. Один, затем два, потом снова один…
— Время от времени, — продолжал Палмер, — такого рода вещи искренне расстраивают мужчин и вызывают отвращение у женщин. Хотя, как правило, большинство мужчин не очень-то переживают по поводу собственного скотства, а вот я, в отличие от них, в последнее время задаю себе столько таких вопросов, что мне становится тошно от страха: а вдруг я получу на них ответ. И что тогда?
Его голос становился все тише и тише. Затем полностью угас. Он вернулся к креслу и сел, но не полностью, а на самый краешек. Словно всем своим видом хотел сказать: «Я вот-вот уйду, но ты вполне успеешь сказать мне несколько прощальных слов».
Лично у него все слова, похоже, уже кончились, И ему не оставалось ничего, кроме как молча смотреть на пол. Когда она начала говорить, он сначала даже не поднял на нее глаза.
— Мне кажется, — начала она тихим голосом, — что если мужчины скоты, то женщины никто иной, как гусыни. Мне стыдно признавать, насколько мы доверчивы и легковерны, даже самые умные из нас. С какой легкостью и нередко с удовольствием мы сами себя обманываем!
Палмер поднял голову — она пристально смотрела на него. Ее огромные глубоко запавшие глаза глядели на него с такой же тоской и безнадежным одиночеством, с каким только что прозвучали гудки того затерявшегося парохода. А Вирджиния продолжила:
— Трудно даже себе представить, на сколь шаткой, иногда совершенно необъяснимой основе возводятся подобные дворцы наших безудержных фантазий. Взять хотя бы меня. Ты даже не представляешь, сколько всего мне пришлось пережить, глядя, как ты наконец-то расстаешься с Эдис. Глядя, как ты мучительно выползаешь из своей раковины, я не менее мучительно пытаюсь убедить себя, что, как бы плохо не было два года тому назад, сейчас это становится чем-то новым, чем-то совершенно иным и… поистине бесценным. Это не было несколькими быстрыми оргазмами под одеялом. Тогда мне это казалось совсем не случайным, а настоящим, самым настоящим!
Палмер молча кивнул. Почему-то проникновенные слова Вирджинии до него совсем не доходили. То ли из-за крайней усталости, то ли из-за обилия выпитого виски, непонятно. У него было такое ощущение, будто он все еще в ее комнате, но как бы где-то в стороне, наблюдая, прислушиваясь к их беседе, но откуда-то издалека, не вникая в детали. К тому же его неотвратимо окутывала сладостная дремота…
— А может, и не стоит говорить о сексе как просто о сексе, — наконец-то произнес он или, скорее, его двойник, сидевший на краешке кресла. — В нем ведь наверняка есть нечто куда большее.