Алые погоны

Изюмский Борис Васильевич

Началась веселая кутерьма: разбившись по двое, тащили кровати; обхватив руками свернутые в рулоны матрацы и подушки, протискивались с ними к двери; облюбовывали себе место, договаривались о соседстве. В разгар новоселья старшина Власенко принес овальное стенное зеркало. Ближе всех к старшине оказался Павлик Снопков.

— Вот раздобыл в квартирном отделе, — передал ему зеркало Власенко, — повесьте над койкой.

Старшина оглядел спальню и, довольный размещением, ушел. Снопков начал примерять зеркало в простенке над своей койкой. К нему вразвалочку,

держа руки кренделем, подошел Лыков:

— А ну, дай-ка, — потянулся он к зеркалу.

Павлик, зная повадку Лыкова забирать себе лучшие вещи, повиновался неохотно. Василий повертел зеркало, пощелкал для чего-то по ореховой рамке короткими пальцами и сделал было движение, словно собирался унести, его, но что-то вспомнил и, возвращая, хозяйски посоветовал:

— Два гвоздика снизу вбей… Для устойчивости…

Не прошло и часа, как спальня приняла обжитой вид. В ровную шеренгу выстроились тумбочки, равнялись на правофланговую подушку Лыкова все остальные подушки. Широким пунктиром пересекали комнату полосы простынь, подвернутых на койках в ногах.

На окнах развесили гардины, в простенках поставили небольшие пальмы, а Савва Братушкин успел даже ввинтить розетку для электрического утюга — великую тайну и гордость первой роты.

Когда, казалось, все уже готово было для доклада капитану. Ковалев, спохватившись, закричал:

— Ребята, а койка Андрея!

Заболевшего Андрея Суркова положили недавно в госпиталь, и его постель оставалась в старой спальне, об этом как-то забыли в суматохе.

Тотчас Гербов и Ковалев побежали за койкой Андрея. Снопков и Лыков перенесли его вещи. Пришлось снова производить перестановку, Андрею решено было предоставить лучшее место, между окном и печкой — и летом и зимой хорошо.

— Братцы, — возбужденно поблескивая глазами, предложил Пашков, — давайте послезавтра отрядим делегацию в госпиталь к Андрюшке.

— Гениальная идея!

— Соберем пончиков, «по одному с дыма».

— А если всем отделением пойти?

— Н-ну! Всех в госпиталь не пустят…

Делегатами выбрали Геннадия, Савву и Володю.

— Вы сейчас, идите к командиру роты, заранее попросите, чтобы в воскресенье увольнительную дал, — предложил кто-то.

— Отставить! — воскликнул Лыков предостерегающе. — Надо сначала обратиться к нашему капитану.

Василий всегда стоял на страже военной законности, и за ним признавался в этих вопросах непререкаемый авторитет.

….. Верно, — поддержал Лыкова Володя.

Решено было «через голову непосредственного начальства не действовать» и здесь же стали обсуждать, о чем следует рассказать Андрею.

— Скажите, что наше отделение в кроссе первое место заняло…

— Что наше отделение генерал за учебу хвалил…

— На строевой всех гонял, а нас на час раньше отпустил.

— У воробья Гришки соседский кот «Маркиз» полхвоста выщипал!

— Отделение, смирно! Товарищ гвардии капитан!.. — В дверях спальни появился Боканов.

… На следующий день, в большой, часовой перерыв, Боканов подозвал

к себе в коридоре Пашкова, спросил, не занят ли он? Сможет ли пройти с ним сейчас в парк, побеседовать?

— Пожалуйста, — любезно, но с некоторым удивлением согласился Пашков, по привычке то и дело расправляя гимнастерку. Они выбрали дальнюю аллею парка. Сели на скамейку.

— Не удивляйтесь, Геннадий, тому, что услышите, и поймите правильно мои слова, — без обиняков начал воспитатель.

Пальцы Пашкова еще усиленнее забегали вокруг ремня.

— В последнее время вы стали гораздо скромнее, от прежнего высокомерия почти не осталось следа, разве что иногда еще язвите, невпопад выскакиваете, — улыбнулся офицер, и Пашков не мог удержаться, чтобы не ответить ему улыбкой.

— Признайтесь, вы ведь раньше думали о себе, как о самом умном и начитанном человеке в училище?

— Нет, что вы! — протестующе качнул головой Пашков, и на губах его появилась особенная, немного самодовольная улыбка «про себя».

— Было, было… — уверенно сказал капитан. — Конечно, ума у вас не отнимешь, но ведь вы, сами того не замечая, порой казались смешным в своем желании «блеснуть» эрудицией. Вместо «меценат», помню, как-то сказали «месецат».

— Неужели! — расхохотался Геннадий, нисколько не обижаясь на Боканова: во-первых, они были наедине, а во-вторых, капитан, которого он особенно уважал, умел самую неприятную пилюлю преподнести, не унижая достоинства собеседника.

— Боюсь вас перехвалить, — продолжал Боканов, — но вы сейчас стали проще и, сказать по-правде, гораздо симпатичнее… Если дальше вы сами будете совершенствовать свой характер («Кажется, начинаю нудную проповедь, — недовольно подумал офицер, — нужно заканчивать»), то заслужите только еще большее уважение. Вот и все, — закончил он.

— А знаете, товарищ гвардии капитан, почему я изменился? — спросил Пашков, вдруг почувствовавший непреодолимое желание пооткровенничать.

— Почему? — с интересом посмотрел Сергей Павлович.

Мне случайно попала на глаза характеристика, которую вы на меня написали генералу. Собственно, не случайно, — замялся Геннадий, — ну, в общем, вы как-то оставили открытой тетрадку, сами вышли, а я пробежал глазами свою характеристику. Очень она обидной мне показалась.

— Но ведь справедлива? — спросил Боканов, в душе досадуя, что так получилось.

— Частично… — тактично согласился Пашков. — Я даже ее заучил, хотите, скажу… — И, не дожидаясь согласия, скороговоркой произнес: «Считая себя выше других, предполагает в будущем, опираясь на значительные связи, достичь большого успеха в жизни, к товарищам относится свысока…»

— Вижу, вижу, что запомнили, — рассмеялся Боканов, чувствуя все же какую-то неловкость.

— И вот обидно мне стало: разве карьерист я и зазнайка? Стал я к себе приглядываться, сам себя одергивать. Нет, в в этом отношении вы, товарищ гвардии капитан, все же неправы, — решительно заключил Геннадий и энергично одернул гимнастерку.