Алые перья стрел
Шрифт:
Он вышел в райкомовский дворик и сел на крыльцо. Мирная предвечерняя тишина висела над приземистым поселком. Напротив темнел дверной проем сенного сарая, и оттуда доносилось какое-то хрустение. Лешка побрел к сараю. Там стояли две расседланные лошади и звучно жевали сено. На земляном полу валялись седла. Пахло пылью, увядшей травой и конским потом.
Одна из лошадей повернула к Лешке голову и прижала уши. Он воспринял это как приветствие и протянул к ней руку. Лошадь резко вздернула башку и сварливо оскалила зубы. Лешка выкатился наружу.
Черт
В открытое окно до Лешки доносились обрывки горячего спора. Многого Лешка не понял, но кое-что уловил. Речь шла все о том же колхозе.
Уполномоченный райкома партии, он же секретарь райкома комсомола Иван Мойсенович, и представитель обкома партии, он же завотделом обкома комсомола Дмитрий Вершинин, сцепились в жаркой дискуссии насчет кратчайших путей, дабы убедить колеблющихся мужиков быстрее сорганизоваться в артель. Слышно было, как Иван раздраженно хромает по своему куцему кабинетику.
— Может, ты знаешь эти пути? Я — нет! — зло говорил он Дмитрию. — Ты сам вчера убедился.
— Я знаю, — сказала Соня. — В какой-то мере затем и приехала.
— О! — поднял руку Митя. — Внимание. Изложи.
— Через баб! — коротко изрекла Соня… — Вы тут мудрите, а в соображение не взяли одну простую деталь в этой развеселой деревеньке Красовщина. Кому там хуже живется при единоличном хозяйстве — хозяину или хозяйке?
— Без тебя знаю, что бабе, — буркнул Иван Мойсенович. — Только они тебе колхозной погоды не сделают.
— Ух ты! — возмутилась Соня. — А вы, мудрецы, с ними разговаривали? То-то. А я поговорю. Мужик в хозяйстве с рассветом встает, а баба за два часа до рассвета. Ей надо корову доить, воду носить, поросенка кормить, снедать готовить. А потом вместе с мужиком на поле идти. Вечером он уже храпит на своей дерюге, а она ему портки стирает. И он еще после всего этого имеет право указывать жене, вступать ей в колхоз или не вступать! Да я сегодня как расскажу бабам, что видела в подмосковном колхозе насчет женского счастья, так они своим колеблющимся диктаторам глаза повыцарапывают.
— Ох-ох, как это у тебя все просто получается, — сказал Иван.
— Дискуссию закрываю! — объявил Дмитрий. — Сиди-ка ты, Иван, сегодня в райкоме, а в Красовщину отправимся я и комсомольский представитель лучшей половины человечества Софья Борисовна Курцевич.
Через полчаса легкая пролетка запылила по улице, а Лешка с Иваном отправились домой к Мойсеновичам.
Иван хромал впереди, а Лешка плелся за ним, как будто его тянули на веревочке.
В конце улицы стояла хлипкая серая хатка. Сидя на досках шаткого крыльца, девочка лет тринадцати чистила черные, пожухлые картофелины и кидала их в чугунок с водой. Она была очень похожа на Ивана. Лешку она встретила не совсем дружелюбным взглядом. В уголке двора маленький пацан раздувал кос-терик под таганком. Он тоже без особой радости взглянул на вошедших и сердито спросил Ивана:
— Кого привел?
Лешку покоробило. Гостеприимство — нулевое. Но Лешка
— Меня жовут Варфоломей Жахарович Мойшенович. Ты меня жови полностью, а не Варька, как она обжывает, — он мотнул нечесаной головой в сторону сестры. — Варька — это девчоночье имя. Иди, раждуй мне щепки, а то они шырые, а Пашка не дает больше шпичек. Я тебе дам жа это бляшку фрицевшкую. Твое как фамилие?
Лешка назвался, а сам подумал, что Пашка — это мальчишечье имя. Все-то здесь наоборот получается.
Девочка спокойно, как будто они давно знакомы, сказала:
— Ты пиджачок-то сними, а то извозишь. Варька врет о спичках — я не от жадности, а потому что он ими бухает. Еще пальцы себе оторвет. Раздуй там ему, а мне ножик наточи. Вон жерновок лежит.
Когда девочка подала ему ножик и подняла глаза, Лешка увидел, что они совсем не угрюмые, а просто очень черные. Он взял ножик, пошел и еще раз обернулся. Нет, они были не просто черные. Там все было черное и темное. И ресницы, и веки, и даже внизу под веками. Лешка споткнулся о кусок шершавого камня, понял, что это жерновок, и сел точить ножик.
— Ужин скоро, Прасковья? — спросил Иван, умываясь под жестяным рукомойником, прибитым прямо к стене хаты. — А то мне надо бы посидеть у телефона в райкоме. Там никто не остался.
— Варька придет за тобой, — обещала Паша. — Ты бы хлеба принес.
— Нет хлеба, хозяйка, — сердито сказал Иван. — Не привезли сегодня в магазин. Завтра получим муку по карточкам, сама испечешь.
— Завтра так завтра, — очень по-взрослому вздохнула Паша и оглянулась на Лешку. — Только вот гость-то как?
Лешка рассматривал железный немецкий крест, который благодарно выволок ему откуда-то из сарая чумазый Варька. Эмаль на орденском знаке потрескалась, краска слиняла, но орел со свастикой был виден отчетливо. Трофей — что надо!
В этот момент краем уха он услышал разговор о хлебе, и ему стало не по себе.
Он как сюда явился? С высокомерной рожей, изнывая от деревенской скуки. А они? Они попросту: костер раздуй, ножик наточи, фрицевский орден пацан сунул. А девчонка даже и не ломается, будто взрослая. Таких он еще не видел. Тут Лешка вспомнил, что они говорили о хлебе, и обозлился на себя всерьез. Они стесняются, что хлеба нет. Он что — аристократ какой? Он, может, побольше их ел картошки без хлеба. А то и лепешки из картофельной шелухи. Нашли кого конфузиться! Тем более что хлеб есть. Лежит в райкоме, в портфеле тети Сони. Две буханки. Он не знает точно, чей это хлеб, но раз там была Митина рубашка, то считаться тут особенно нечего. Лешка подошел к Ивану и изложил ему свои соображения насчет хлеба. Тот сказал «само собой» и отправился додежуривать в райком, а они остались во дворе доваривать картошку.
Вечерело. С утробным мычанием вплывали в улицу коровы. Их гнал парнишка чуть больше Варьки, в меховом полушубке и босиком. К забору подошло черно-белое рогатое животное и мордой открыло калитку. Лешка вежливо посторонился. Ни на кого не обращая внимания, пестрая корова чинно прошествовала через двор, мордой же ткнулась в дверь хлева и скрылась в его темноте.
— Как бульба сварится, тащите чугун в хату, — сказала Паша. — Я пойду доить Трижды.
— Доить… чего? — удивился Лешка.
— Корову нашу. Ее Трижды зовут. Смешно? Это у нее еще лагерное прозвище.