Аляска
Шрифт:
Панкратов сидел за моей спиной. Я развернулась и заехала ему учебником по башке:
– Какая она толстая, придурок! Протри глаза!
Панкратов ответить не решился, только тихо выругался.
– Так, прекратить!
– закричала учительница.
– Садись, Моника. Продолжаем урок!
Моника, проходя к своей парте, приветливо мне подмигнула. Видно, мой удар по пустой голове Панкратова ей понравился!
На перемене она подошла ко мне и спросила:
– Do you know, where I can smoke? (Ты знаешь, где здесь курят?)
Английский я знала плохо, как и все школьные предметы.
Я отвела Монику на лестничную площадку возле черного входа в школу: там с негласного разрешения учителей обычно дымили старшеклассники.
– Oh, great! (О, классно!) - сказала Моника и достала из заднего кармана джинсов пачку 'Мальборо'. Эти знаменитые американские сигареты тогда в СССР не продавались. Курить их считалось высшим шиком.
– Which cigarettes do you smoke? (Какие сигареты ты куришь?) I prefer 'Marlboro'! (Я предпочитаю 'Мальборо'!) - просто сказала Моника.
– Give me to try it! (Дай мне попробовать!) - попросила я.
Моника охотно протянула мне свою пачку. Мы закурили, и она тут же спросила:
– Have you got a boyfriend? (У тебя есть парень?)
Это был отличный заход на долгую, захватывающе интересную беседу! Приглашение в открытое доверительное общение. Монике, конечно, нужна была в школе подружка. Я же испытывала к ней самый живой интерес: иностранка, из Бразилии, дочь военного атташе! Меня распирало от любопытства. Поэтому я живо подхватила ее инициативу и сразу ответила:
– I had a boyfriend! But now I am alone! (У меня был парень! Но сейчас я одна!)
В принципе, я сказала правду. Базу с Лисы можно было считать моим парнем: ведь мы целовались. Но так как малый он был недалекий, я быстро охладела к нему и продолжать отношения не собиралась.
– And do you have a boyfriend? (А у тебя есть парень?) - в свою очередь поинтересовалась я.
В ответ Моника выдала сбивчивую, но темпераментную речь. И тут я поняла, что c английским языком у нее, как и у меня, отношения не складывались. Она с трудом подбирала слова, путала их и предложения строила неправильно. Она рассказывала про своего друга - пакистанского парня Сарташа. Сказать нужно было много, слов не хватало. И тогда Моника помогала себе жестами.
– Do you understand? (Ты понимаешь?) - все время спрашивала она.
'Во парочка подобралась!
– подумала я.
– Как же мы болтать-то будем? Она русского не знает, я по-португальски не умею. А с английским у нас обеих - беда!'
Но было ясно: общаться друг с другом нам очень хотелось! Прозвенел звонок, мы вернулись в класс, а на следующей переменке снова спустились по лестнице к черному входу, закурили и стали бурно общаться на ломаном английском.
На следующий день повторилось то же самое. И на другой день, и на третий...
Так мы стали лучшими подругами.
***
Я благодарна Монике прежде всего за то, что дружба с ней дала мне сильнейший стимул
– It seems that our daughter has come to her senses! (Кажется, наша дочь взялась за ум!) - как-то иронически заметила мама. Я в тот момент как раз погрузилась в очередной английский детектив. Вряд ли она ожидала, что я пойму ее и вразумительно откликнусь.
– My God, mom, your words make me believe in the impossible! (Боже мой, матушка, ваши слова заставляют меня поверить в невозможное!) - рассеянно ответила я фразой из какого-то романа, она мне почему-то запомнилась.
– Ничего себе!
– сразу же перешла на русский мама.
– Коля, ты слышал?
– обратилась она к отцу. Он оторвался от газеты, посмотрел на меня, улыбаясь одними глазами, и ничего не сказал. Отец всегда в меня верил. Даже тогда, когда я приходила с Лисы поздно вечером под хмельком. В такие вечера мама устраивала мне скандалы, а он только мрачно молчал. Но я знала, что он даже мысли не допускает о плохом.
– Бывает всякое, это проходит, нужно только подождать... Оля не подведет!
– как-то сказал он маме, думая, что я не слышу.
Мои самые лучшие проявления никогда его не удивляли. Они были всего лишь наступлением ожидаемого, подтверждением очевидного, реализацией непреложного. Эта его вера очень мне помогала...
Наша дружба с Моникой крепла день ото дня. Она тоже стала усердно изучать английский: занималась с репетитором дома и делала успехи. Наше общение на переменах постепенно становилось все более непринужденным. Очень скоро мы стали болтать еще и вечерами по телефону. А ведь поначалу это было неосуществимо! Мы не могли ясно выразить мысль и понять друг друга, не помогая себе щедрой жестикуляцией, - слов не хватало! Но постепенно невозможное становилось возможным!
Мы разговаривали обо всем на свете, темы были неисчерпаемы. Она рассказывала мне о Бразилии, я ей - об СССР. Она - о жизни посольства, я - о школьных нравах и законах мира Лисы. Она - о своей дружбе с парнями и любви с Сарташем, я - о Базе, Афоне и драках с мальчишками из класса.
У нас было много общих проблем.
Моника, так же, как и я, не любила школу. Она не прилагала ни малейших усилий к тому, чтобы освоить русский и хоть немного понимать, о чем шла речь на уроках. Поэтому во время занятий изнывала от безделья, писала и передавала мне записки, отвлекала разговорами сестер-киприоток, шепотом переругивалась с ребятами. Учителя ее не любили, делали замечания, ругали. Она в ответ дерзила.