Алуим
Шрифт:
– В детстве я часто представлял, как летаю по бескрайним просторам космоса и смотрю другие галактики, другие миры. Без скафандра, в открытом пространстве. Под музыку, заполняющую всё вокруг. Летаю, изучаю и верю, что встречу такую же блуждающую девочку, повидавшую тысячи звёздных систем. Мы расскажем друг другу о самом интересном, а потом вместе полетим туда, где ещё никто никогда не был.
Ира приподнялась, прикрыв грудь одеялом, и с серьёзным выражением лица спросила:
– Тебе Альбина рассказала?
– Что?
– Вот это вот. То, что ты сейчас повторил.
Я
– Ладно, можешь молчать. Я поговорю с Альбиной.
– Да причём здесь твоя Альбина?! Это просто детские фантазии. И не было в них никакой Альбины!
– Да ты сейчас рассказал переделанные под себя… мои фантазии.
Голос Иры затих, взгляд опустился. И я, наконец, понял: она решила, что Альбина разболтала мысли, которыми Ира делилась с ней одной. А я подогнал их под себя, представая героем её девичьих грёз. В груди возникло странное волнение.
Ира заглянула мне в глаза. Почему-то показалось, что она видит сейчас две картинки. На первой – мы сидим на постели под искусственным свечением искусственных звёзд. На второй – летим по бескрайним просторам космоса в поисках неизведанного. Может, даже держимся за руки. Она ведь девушка.
В ту ночь мы стали намного ближе друг другу. И именно в ту ночь я понял, что это слишком близкая близость. Ира лежала и ТАК меня обнимала, что в тишине будто бы звучал её нежный голос: «Люблю тебя. Навечно. Ты и есть та самая моя мечта».
Но в свои девятнадцать я к подобному был не готов…
Стою у окна и смотрю в сторону дверного проёма. Ира, когда уходила домой, всегда останавливалась в нём, оборачивалась и глядела в звёздное «небо». Миниатюрная девушка с огромным внутренним миром, который задолго до нашего знакомства пересёкся с моим.
Я помню всё до малейших деталей. Я и сейчас её вижу. Голубые глаза, распущенные чёрные волосы, фигуру. Но картинка расплывается и исчезает. Ира никогда больше сюда не придёт. Даже таким образом, как вчера. Её больше нет в моей жизни. Её больше нет.
Лесенка вверх, лесенка вниз. Что-то в нашей жизни меняем мы сами, что-то меняется независимо от нас. Но даже если всё стабильно и до боли привычно, это значит, мы тоже меняемся. Превращаемся в предсказуемых шаблонных фигурок, которые не в состоянии на что-либо решиться. Спокойное моральное и физическое увядание – вот наша золотая середина.
Лесенка вниз, лесенка вверх. Ступени никуда не пропали. Многие люди просто отказываются их видеть. Но с завтрашнего дня я выхожу из их числа.
глава 3
– Один билет до Москвы, – просовываю паспорт в окошко железнодорожных касс. – И в тот же день – до Кременчуга.
– Вам на какое число? – спрашивает молодая симпатичная девушка за стеклом.
– На ближайшее. Только не возле туалета, – хотя, без разницы. Лишь бы скорее уехать.
– Хорошо. Сейчас посмотрим.
Не знаю, что происходит. Мне уже не семь лет, чтобы заново выстраивать реальность в своей голове. Но привычный мир рушится без моего на то разрешения. Вчера я решил что-то менять
Ночью я прогуливался по железнодорожному вокзалу нашего города в поисках газетного киоска. Людей здесь собралось не много: человек десять сидело в зале ожидания, ещё пятеро стояли у табло с расписанием поездов, трое покупали билеты в кассах. Я искал новую карту мира и газету со свежими новостями, но уже не помнил, есть ли в этом какой-нибудь смысл. Как назло, все киоски оказались закрыты. Слоняясь из одного конца вокзала в другой, я наивно надеялся, что хоть один сейчас да откроется.
Тут ко мне подошёл рыжий Олег в чёрных спортивных штанах и чёрной куртке. Капюшон накинут на голову и затянут. На руках чёрные тряпичные перчатки. Взгляд отстранённый, потерянный. Сомневающийся. Олег молча протянул руку. Когда наши ладони скрепились, я ощутил: это не приветствие, а прощание. Грустное прощание, вынужденное. И дело не в том, что он не снял перчатку. Откуда-то повеяло холодом. Олег что-то сказал, но я не помню ни слова. Будто стёрли память. Опять. Знакомая ситуация. Он повернулся и направился к эскалатору в двадцати метрах от нас. Все три дорожки двигались только вверх. Эскалатор медленно поднимал Олега, пока тот не исчез в сером грозовом облаке. На душе щемило от чувства внезапной потери. Мне не хотелось так расставаться, ведь я даже не знал причины, потому тоже двинулся к эскалатору. Нужно было узнать, что произошло, и что там «на втором этаже».
Аудитория старинного университета встречала прохладой и лёгким полумраком. Просторная, с потолком высотой метров восемь, а то и девять, отделанным деревом шоколадного цвета. Шесть красивых кованых люстр диаметром в полный человеческий рост, с множеством круглых и продолговатых хрустальных деталей. Шесть больших окон, чуть ли ни под самый потолок. Из столь чистого, гладкого, столь совершенного стекла, что казалось, будто его и нет вовсе. За окнами наливалось утро, но не солнечное, благодаря чему далеко в небе просматривались очертания знакомой космической станции. Какая же она всё-таки огромная… Оконные рамы тоже из «шоколадного» дерева. Резные узоры, округлые линии. Красиво, но не вычурно. Без излишеств. Всю противоположную стену занимали стеллажи с бесчисленным количеством книг. Такой вид очень впечатлял, от изобилия веяло мудростью веков. Единичные издания там – редкость. В основном, коллекции по десять-двадцать томов в переплётах одного цвета. Бордовые, зелёные, жёлтые. Я задрал голову, представляя, какая нужна сноровка, чтобы добраться до самой верхней полки.
В аудитории шла лекция. Седовласый профессор в круглых очках и с аккуратно стриженой бородкой, держа одну руку за спиной, неспешно прохаживался вдоль столов, за которыми сидела группа из двенадцати человек.
– И каждый понимает, что здесь он не просто так, – говорил профессор. – Тьма поглотила сердца наши, ведь свечу мы задуть позволили. Глупость пожрала умы наши, ведь червя мы кормить повадились, – голос разлетался по огромным просторам зала и возвращался тихим эхом. – Какие трофеи нам следует добывать?