Алтари Келады
Шрифт:
Пантур почти не оставлял Шемму в одиночестве. С первых же дней он засыпал табунщика вопросами о жизни наверху. Первым, что заинтересовало Пантура, была жизнь лоанцев и их история. По истории Шемма не дал толкового ответа: «Ну что сказать — жили и жили, так всегда и жили…» — зато он с увлечением пускался в воспоминания о своих сельчанах, их привычках и занятиях.
— Вон Тумма, кузнец, — здоровый парень, как я… — Шемма сгибал руки в локтях и с удовольствием озирал свою грудь и плечи. — Как неженатый был, так целый день мог в кузне простоять, а вечером еще и на танцах первый! И теперь здоровяк… Жена у него в год по ребенку приносит.
Богатый мужик, все у него в доме есть, четырех коней держит… А дочка-то у него какая, дочка! — Табунщик замолкал и вздыхал от избытка чувств.
— Конь — это животное? — поинтересовался Пантур, когда Шемма упомянул незнакомое слово.
Пораженный табунщик вмиг позабыл о мельниковой дочке. По простоте душевной ему и в голову не приходило, что подземные жители знать не знают ни о каких конях.
— Конь?! Конь — это… — воскликнул он и задохнулся, не находя слов. — Это… сказка это, и только, чего там говорить! Ну вот что ты без коня?! Идешь по земле и идешь, как дурак. А на коне… сидишь высоко, все видишь… а трава-то внизу — летит! А деревья-то мимо — плывут! А он-то, конь-то — послушный-то какой, умница-то какой! Эх, был у меня Буцек, вот это был конь… Я ведь табунщиком был, коней пас. — Шемма шумно вздохнул. — Выведешь их на луг, лошадок-то, и под кустик… лежишь, солнце греет, травка шелестит, а воздух-то какой, и небо синее…
— Как он выглядит, этот конь? — деликатно спросил Пантур.
Шемма поскучнел. Где им было, этим подземным, понять его чувства!
— Голова у него… четыре ноги… — начал он описывать коня. — Большой такой… а на спину ему садишься. Вот такой он конь, — глубокомысленно завершил описание табунщик.
Красноречие Шеммы не иссякло, пока он не вспомнил чуть ли не всех обитателей лоанского села. Табунщик скучал по дому, по привычной обстановке и любимому делу. Пантур задавал ему множество вопросов о быте и хозяйстве, ответы на которые казались Шемме очевидными, таких, как изготовление хлеба или использование мяса и шерсти животных. Хвалебное слово табунщика окорокам и колбасам было не менее прочувствованным, чем описание коня.
— А уттаки вас не беспокоят? — спросил Пантур, заметивший, что в многословных описаниях Шеммы нет и упоминания об уттаках.
— Чего им нас беспокоить? — изумился табунщик. — Они — вон где, а мы — вон где. Мы в селе и не видали никогда этих уттаков.
Теперь настала очередь Пантура удивляться.
— Разве ты не убегал от уттаков, когда свалился к нам? — спросил он.
— Было дело, — сразу опечалился Шемма. — Так село-то мое — вон где, а я — вон где! Я ведь уехал из села по просьбе колдуна.
Слово за слово Пантур вытянул из Шеммы подлинное представление о наземном населении Келады. Уттаки, оказывается, давным-давно не господствовали на острове, вытесненные на север пришельцами с моря. Помимо этого ученый понял, что в настоящее время наверху творится что-то неладное, сорвавшее деревенского парня с места на приключения и опасности.
Рассказы Шеммы изобиловали эмоциями и рассуждениями в той же мере, в какой страдали отсутствием ясности и последовательности, поэтому Пантур приложил немало усилий, чтобы воссоздать полную картину путешествия табунщика.
Получив представление о той или иной подробности жизни наверху, ученый заглядывал на полку, где лежала стопка бумаги собственного изготовления, брал лист, разводил водой подсохшие чернила, пододвигал
Шемма скучал рядом — ходил по комнате, зевал, садился и вновь вставал, разглядывая через плечо Пантура ложащиеся на бумагу крючочки и закорючки. По его просьбе Пантур показал ему, как выглядят и как объединяются в числа монтарвские цифры. Табунщик на время позабыл скуку, представляя в уме, как могут выглядеть надписи «Третий кольцевой», «Шестой радиальный», а Пантур записывал и записывал, и на серую монтарвскую бумагу ложились незнакомые прежде слова — «Цитион», «Босхан», «Келанга»… «магия».
Слово «магия», постоянно встречавшееся в рассказах Шеммы, неизменно повергало лурского ученого в недоумение. Он вновь и вновь задавал вопросы о магии, но получал лишь невразумительные ответы, дополняемые жестикуляцией и пожиманием плечами. Наконец терпение Шеммы иссякло раньше терпения Пантура. Табунщик вытащил магические поделки, купленные на Оранжевом алтаре, и заявил:
— Вот! Это — магия.
Пантур, щурясь, рассматривал светлячок Саламандры, огниво и бусы.
— Без магии это просто камни и больше ничего, — сказал табунщик. — Внутрь камня кладут магию, — объяснил он в меру своего понимания. — Это делают на алтарях, а пользуются везде.
Пантур медленно кивнул.
— У вас в селе испортился такой алтарь? — начал понимать он.
— Он самый! — Шемма обрадовался, что его наконец поняли. — Наш алтарь вызывал дожди, а теперь не может. Вот мы и поехали… — И он вновь начал рассказывать уже известную Пантуру историю.
— А почему вы поехали именно сюда? — перебил ученый Шемму.
— На здешнем алтаре есть сильные маги, — ответил тот. — Вдруг они помогут!
— Разве и здесь есть алтарь? — спросил Пантур.
— Храм богини Мороб — это же и есть Оранжевый алтарь! — пояснил Шемма очевидный для себя факт.
Все встало на места в голове Пантура. По прежним рассказам Шеммы он счел здание над Оранжевым шаром храмом, который люди сверху неизвестно почему воздвигли в честь владычицы Мороб, правившей Луром около трехсот лет назад, а это здание оказалось алтарем, выполняющим магию.
— А этот Оранжевый алтарь не испортился? — спросил он Шемму.
— Кто его знает… — ответил табунщик. — Я так и не поговорил с ихним главным — уттаки помешали.
Пантур в задумчивости вертел палочку для письма.
— Тебе никто не говорил, почему испортился ваш алтарь?
— Это все главарь уттакский, Каморра, — убежденно сказал Шемма. — Равенор так считает, а он — маг, каких поищешь. И Тифен так считает.
— Каморра тоже уттак? — взглянул на него Пантур.
— Нет. Он — маг, из здешних. Конечно, не Равенор, но сильный маг.
Все так говорят.
В этот день Пантур больше не задавал табунщику вопросов. Он осмысливал факт существования неизвестной в Луре силы, широко используемой людьми сверху и называемой магией. Шемма давно спал, раскинувшись на жесткой лежанке и похрапывая во сне, а кошачьи глаза Пантура все глядели в потолок, не замечая знакомых гранитных узоров. Старый ученый думал, что хорошо бы побывать в храме Мороб, поговорить о таинственном явлении — магии — и узнать от сведущих людей, что это такое. Думал он и о тревожных событиях, разоривших храм, и о напасти с севера, грозящей жителям удивительных городов, описанных Шеммой.