Алтарь
Шрифт:
— Белинда.
— Да, — она приподняла немного брови. Лицо её было серьёзно, без тени усмешки. Только один угол губ неизбежного тёмного цвета чуть-чуть искривился — но только чуть-чуть. — Да. Полагаю, довольно. Пора ставить точку. Ещё немного — и опустится занавес. Вот только какого он будет цвета? Думаю, красного — хоть это и банально.
— Итак, — она одарила его долгим взглядом. Никогда в жизни её лицо не было столь бесстрастным. — Как я сказала, ты ошибся — хотя и не совсем. Ты ошибся не только в этом, не так ли? Анабель уже сделала выбор. Она
— Ты… — он попытался подняться. Казалось, что кости его раскрошены в пыль. — Ты… ты та дьяволица… в церкви… я знаю… ты… Пречистая дева… тоже… нет…
— Да, — она шагнула к нему. Кучей плоти и тряпок он извивался у её ног. — В белых одеждах — Пречистая дева, в чёрных — дьяволица. Но я одна, и в этом всё дело. Если бы только ты мог понять. У тебя было столько шансов. Но ты не смог… не захотел. И теперь погибаешь.
Она наклонилась, коснулась его носком сапога.
— Ты хотел изменить Анабель, разрушить её мир. Но всё вышло наоборот. Это твой мир рушится, как этот храм. Ты поставил свою веру против нашей силы — и проиграл. Анабель станет твоим проклятием, твоей пыткой. Ты никогда ничего не поймёшь — и не сможешь жить дальше.
Вдруг — на секунду — на долю секунду — холод покинул её лицо. Оно исказилось, в разрезе тёмного рта мелькнули, как молнии, острые зубы.
— О, как я тебя ненавижу! — прошептала она. — Такие, как я или Люций, честнее. Мы пьём только кровь и убиваем лишь тело. А вы — вы пролезаете внутрь, в самое сердце и убиваете всё, всю свободу, всю волю к жизни.
Она замолчала на миг, ожидая пока стихнет внезапная боль в старых ранах. Он словно почувствовал это и встрепенулся. Он выдернул крест из-под грязной рясы и нацелил ей прямо в лицо. Она засмеялась, безудержно скаля зубы.
— Ведьма! — взвыл он, брызгая жёлтой слюной. — Мерзкая ведьма! Дьяволица! Девка Сатаны! Гореть тебе вечно в адском огне!
— Нет, молчи! — закричала Анабель. Но было уже слишком поздно. Белинда словно окаменела. Вся мощь Энедины поднялась из бездны её существа и осколками чёрной застывшей лавы застыла в глазах.
— Огонь? Ты сказал — огонь? — повторила она раздельно. — Что ты можешь знать об огне… ничтожество?
И в этот же миг она вспыхнула, как просмоленный факел; превратилась в бушующий огненный столп. Несгораемая статуэтка из фарфора и эбонита в алом футляре пламени.
Она говорила тихо, почти шептала, но каждое слово было дымящимся чёрным ожогом.
— Огонь? Только мне известно, что это значит. Я горела в огне. Я прошла через этот огонь по вине таких же, как ты. И теперь я сама — огонь. Ты слышишь? Тот огонь, о котором ты говоришь, во мне. Мой взгляд — огонь, моё дыхание — огонь.
— Белинда, довольно! — взмолилась Анабель. — Довольно! Хватит!
— Хватит? О, нет. — Белинда покачала головой, и малиновые блики заплясали по её лицу. — Нет, моя радость. Помнишь, когда-то ты предлагала поджечь эту груду
Она взметнула рукой. Но ещё до этого жеста — до того, как последнее слово слетело с её окровавленных губ, — всё запылало. Монастырь исчез. Его слизнули огненные языки, его затопили реки густого чёрного дыма. Осталось только багровое зарево. И фигурка в рясе на раскалённом полу.
— Нет, — из-за рёва пожара Анабель не слышала собственного голоса. — Нет. Пощади его, Белинда. Не убивай.
— Убивать? — Белинда передёрнула плечами. Этот жест идеально подходил для такого момента. — Конечно же, нет, Анабель. Зачем мне его убивать? Он и так уже мёртв. У него была только вера. Теперь её нет, и никто и ничто её не вернёт. Оставь его, Анабель. Нам пора.
Он шёл. Ветер метался вокруг него. Ветер. Он налетал. Он то гнал его в спину, то бил наотмашь прямо в лицо. Или это он шёл то вперед, то снова назад?
Возможно. Возможно. Куда идти, когда нет дороги? Нет дороги. Нет ничего. Только ветер, и снег, осыпающий плечи. И земля под ледяной коростой. Земля чёрная, а снег белый. Белый, белый. Как крылья ангела. Ангела. Анабель.
Анабель. Он не знал, кричит это имя — или шепчет беззвучно, вместо молитвы. Он не знал.
Он ничего не знал.
Анабель. Я люблю тебя Анабель. Я ненавижу тебя, Анабель. Будь ты проклята, проклята.
Он не знал, сколько прошло часов. Сколько дней. Сколько ночей.
Он не знал, куда он идёт. Все дороги вели в никуда. Все дороги вели к Анабель.
Дьяволица. Её глаза. И Пречистая дева. Свет. Он потерял свою веру. Вера. Что с ним случилось? Искушение. Это было искушение. Он пал, он не устоял. Но в чём оно заключалось? В чём? Кто искушал? И кому он молился?
Он не знал. Ему казалось, что память его умирает, застывает, как эти деревья в тисках ледяного ветра. Кто он? Куда он идёт? Она сказала — он мёртв. Его нет. Нет.
Если бы только он мог понять. Она сказала — он никогда не поймёт. И её глаза. И огонь. Монастырь сгорел. Остался только огонь. Огонь вокруг, и она в огне. И рядом с ней Анабель.
Он падал на землю, лежал ничком. Он что-то кричал, захлёбываясь собственной слюной. Он не знал, кого он зовёт, кого умоляет, кому угрожает.
Вера. Он верил в бога, молился богу. Но теперь он не мог думать о боге. Он думал только об Анабель.
Он наткнулся на что-то. Дерево. Сухое. Серое, как мышиная шкурка.
Осина. Его разобрал безумный визгливый смех. Конечно. Осина. Почему бы нет? Разве он не предатель?
Но кого он предал? Бога? Или Анабель?
Он не знал. Не знал. Он ничего не знал.
Он не знал даже, получится ли крепкая веревка из его обгоревших лохмотьев.
11
Другой
Она сидела, глядя бесцельно вдаль. В её остывших, заледеневших глазах и в углах её рта — всё ещё мягкого, детского, — таилась уснувшая старая боль и… покой.