Алпамыш

Юлдаш Фазил

Байбури отнимет у такого скот, —

За овцой — овцу, и стадо и окот.

Э, не плачь, наш ясный сокол, Байсары:

Ты еще взлетишь высоко, Байсары!

Минет черный день, как давний, темный сон.

Что нам Байбури — пускай погибнет он!

Выдумал вводить разбойничий закон!..

Яртыбай, об этом говоря тебе,

Стонет,

сокрушаясь о твоей судьбе.

Яртыбая стон — всего народа стон.

Если ты уйдешь, мы все с тобой уйдем —

С женами, с детьми, с рабами, со скотом.

Дом наш будет там, где ты поставишь дом!

Понравились людям слова аксакала Яртыбая, — сказали:

— Э, Яртыбай-аксакал прав, — у шаха Байбури испортился нрав! Если он с брата родного зякет хочет брать, то сколько же с нас начнет он драть! Заберет весь наш скот! Лучше всем нам откочевать вместе с Байсары, — пусть Байбури безлюдным краем управляет…

Отделились от шестнадцатиколенного племени конгратского десять тысяч семейств баев-скотоводов, землепашества не знавших, зерна не сеявших, хлеба не собиравших, от скота богатевших. Так они были богаты, таким несметным скотом владели, что у кого было сорок тысяч верблюдов, тот неимущим считался. Овцам своим и сами они счета не ведали, — считали овец по загонам: один загон, два загона, десять загонов. А коней и кобыл так считали: «Один табун — на таком-то пасется тугае, два табуна — на таком-то тугае».

У Байсарыбая счет лошадям был таков: девяносто тугаев было у него. По всем девяноста тугаям — в долинах горных, на низинах приозерных, в зеленых камышовых зарослях Коккамыша, вольно рассыпавшись, паслись несметные табуны его коней и кобыл. И всякого другого скота было у него неисчислимое множество.

Решив откочевать вместе с бием Байсары, разослали байсунские баи гонцов ко всем старшим и младшим пастухам своим, к чабанам, к табунщикам и к верблюжатникам. «Из пастбищ этих байсунских, из всех тугаев коккамышских гоните всех овец, и лошадей, и верблюдов наших в чужедальний край, в страну калмык ов. Туда откочевываем!»

Поднялась на Байсуне великая суета-суматоха, забегали и большие и малые, и старые и молодые, оповещая друг друга, крича: «Э, откочевывай!» Стали все байсунцы юрты свои разбирать — грузить на верблюдов. Женщины тоже увязывали в тюки пожитки свои, утварь свою домашнюю — на верблюдов навьючивали.

Десятитысячеюртный байсун-конгратский народ бия Байсары, шумя и хлопоча, с криком «ха» — стал трогаться с места. Байсарыбий, приказав своим людям гнать весь его скот, возглавлял караван свой со скарбом своим, с казной своей, с драгоценностями. Ехал он на иноходце отличном. Женщинам тоже подали хороших коней. Мать Ай-Барчин отобрала для дочери гнедого иноходца, оседлала его золотым седлом со стременами золотыми, золотую сбрую надела на него, подтянула подпругу, положила на седло бархатную, пуховую подушку — повела коня к Барчин-ай. Крики и шум услыхав, увидав, что народ в откочевку собирается, увидав, что мать ей коня подводит, — заплакала Ай-Барчин и такое слово сказала:

— Для чего мне подан этот конь гнедой?

В путь зачем пускаться за своей бедой?

Чую

наперед я свой конец худой!..

Что с моим отцом случилось, — не пойму!

Расцвела, как поза, я в родном дому, —

Неужель достанусь калмык

у

тому?

Сердца моего да не сгорит юрта,

Пусть она не рухнет, не стоит пуста!

Слишком рано роза сорвана с куста!

Как листок осенний, стану я желта!..

Что с моим отцом случилось, не пойму!..

Верной мужу быть всегда жена должна,

Но при нем вазиром быть она должна, —

Держит мужа ум в своих руках жена.

Если муж решил вступить на ложный путь,

Трудно ли жене придумать что-нибудь,

Обмануть его, на верный путь вернуть?

Что с моим отцом случилось, не пойму!

Матушка, послушай дочь свою Барчин!

Если ей румянец алой розы дан,

Пусть не пожелтеет, как сухой шафран.

Что с моим отцом случилось, не пойму!..

Снарядила ты напрасно мне коня.

На чужбину, мать, не увози меня!

Дочь свою за слово дерзкое прости, —

Увезешь — смотри, из рук не упусти.

Неужель не можешь ты меня спасти?

Ты свое дитя заставила рыдать, —

Родину свою должна я покидать,

Вряд ли вновь ее придется увидать!

Что с моим отцом случилось, не пойму!..

Школьных не увижу я друзей своих,

Жить придется мне средь калмык

о

в чужих.

Много бед мы все натерпимся от них!

Розы по весне румяно зацветут,

Соловьи, любовью пьяны, запоют,

Только я веселой песни не спою, —

Я, бедняжка, слезы горькие пролью

Там, в стране калмыцкой, в том чужом краю.

Там похороню я красоту свою!

Калмык

и

спокойно жить нам не дадут,

Будут притеснять, жестоко угнетут,

Вашу дочь, быть может, в рабство продадут!

Чем же, мать моя, нам худо было тут?..