Алпамыш
Шрифт:
А теперь, помня свое обещание, о матери Ултантаза расскажем.
Когда-то мать Ултантаза называли «Бадам-поганша», — теперь величать ее стали «Бадам-ханша». Говорившему по привычке «Бадам-поганша» язык отрезали. В молодости персиянка Бадам пастушкой была. Привычку имела спать с высунутым языком. Отклевала ей однажды ворона кончик языка, — стала Бадам косноязыкой: вместо «р», говорила «й».
Стала она наложницей Байбурибия, родила от него сынка — Ултана этого. — Считал он себя Алпамышу братом, — случая дождался — овладел страной. Мать его, Бадам-поганша, ставшая Бадам-ханшей, зла была,
Между тем Ултантаз, обнадеженный словами Барчин, продолжал пировать, к свадьбе готовиться. Время подошло девичник справлять, «олан» [45]вести.
Сказала Бадам-ханша:
— В стайости моей дождавшись бъякосочета-ния бека-сына своего, готова я на ядостях сама на двугойбом вейблюде вейхом отпъявиться — девушек-къясавиц на олан собиять.
Села она на верблюда, поехала — девушек-молодок скликать. Едет Бадам — поет:
— Медленно, быстъенько скачу.
Уличкой къютенькой скачу,
Тъёпочкой узенькой скачу,
Гойлинкой сизенькой лечу,
Низко я, низенько лечу.
Видеть я, къясавицы, вас
На пию у сына хочу.
Пъёсьба — посетите наш пий!
Сами вы пъекъясны на взгляд,
Къясный надевайте наяд,
Язум ясный в девушке — клад,
В бойком слове ценится склад.
Вами же гойдится Конгъят!
Пий мы задаем на весь мий, —
Пъёсьба — посетите наш пий!..
Так Поганша-ханша Бадам
Ездит по родам-племенам.
Речь убогой кто разберет?
Слушает — смеется народ, —
Каждый закрывает свой рот…
Наступил вечер олана. Приходят девушки. Худышки — мышками шмыгают, козочками прыгают, порхают, как мушки, хохотушки-резвушки. Толстушки — мягки, как подушки, в ожиданьи пирушки сидят или ходят — величавы, как павы…
Со своего верблюжьего пастбища пришла и Ай-Калдыргач, сестра Алпамыша. Дошел до нее слух, что Барчин-ай дала согласие Ултану, что в этот вечер состоится бракосочетание их. Подумала: «После того как бракосочетание совершено будет, перейдет она к Ултану во дворец — когда-то еще придется мне с Барчин-ай, бедняжкой, свидеться?..» Как ни тяжело ей было думать, что Ай-Барчин женой Ултана станет, — решила она пойти.
Пришла она, — Бадам-ханша дала ей два светильника в руки, третий на голову ей поставила.
Тут Ядгар тоже пришел. Калдыргач Ядгару, любимцу своему, такое слово сказала:
— Ядгарджан, внемли-ка слову моему:
К племени пришла я снова моему.
В
Мне на голове светильник, — не пойму.
Ты, мой джан-Ядгар, так весел почему?
Иль обласкан теплым словом ты людским,
Иль над положеньем бедственным моим
Посмеяться хочешь ты, Ядгар-джаным?
В бесприютном сердце — только «ох!» да «ах!»
Слез ручей не сякнет у меня в очах:
Без вести пропал Хаким-ака, мой брат, —
Сын его, Ядгар, да озарит Конграт!
Ядгарджан, чему ты радуешься так?
Одинокая, верблюдов я пасла,
Слезы горькие в сухой степи лила,
На костре разлуки сердце я сожгла,
Истомясь от муки, я сюда пришла.
Я пришла сюда, друзей не обретя,
Ты вбежал, смеясь и весело шутя.
Разве ты сказал, Ядгар, мое дитя:
«Как ты поживаешь, Калдыргач-апа?
Не горюй, бедняжка, и не плачь, апа!»
Кто же мне утеха, если не Ядгар?
Что ты так смеешься весело, Ядгар?..
Барчин-аим, как невеста Ултана, также тут находилась. Слова своей тетки Калдыргач услыхаз, опечалился о ней Ядгар и, к матери своей, к Ай-Барчин обращаясь, так сказал он ей:
— Слово обращаю к матери моей:
Всякое про нас болтают меж людей.
Участь бедной тетки облегчить нельзя ль?
Память моего погибшего отца,
Дорогая мать, усердней чтить нельзя ль?
Свадебный светильник выбросить нельзя ль?
Смерти нам у бога выпросить нельзя ль?.. —
Он слова свои промолвил в простоте.
Встала Барчин-ай, слова услышав те, —
Образ Алпамыша ей предстал в мечте.
В теле есть душа, в душе есть много мук, —
Кольцекудрая вся побледнела вдруг.
Осень настает — цветник поблекший пуст, —
Сядет и ворона на розовый куст…
Молвила Барчин: «Погибни этот брак!»
Выбросила прочь светильник в чангарак.
В праздничной юрте настал могильный мрак,
Девушки визжат — им страшно в темноте.