Шрифт:
Глава I
Невыносимая жара, встречаемая только на просторах пустынного материка Гунталя, пожирала все. Марево стояло такое, что рассмотреть что-либо за панически карабкающимися друг по дружке слоями воздуха было невероятно сложно. Миражи жестоко и лживо убеждали в том, что везде, куда ни кинь взор, блестит ровная водная гладь… Выжить в таких условиях может лишь тот, кто приспособился к дневному празднику лаконичной и ленивой пустыни, в пантеоне которой лишь один бог — бог смерти. По несчастливому стечению дел, именно к таким относятся человек, неподвижная
Артемир, а именно так зовут задумчивого человека тридцати двух лет от роду, был не абы каким выходцем из лона равенского народа, населяющего планету Вирид помимо многих других. Почитаемый и доблестный Артакан, один из предводителей Триумвирата — правящего органа Равении — был его предком. Правда, ввиду разгрома равенцев в войне с саргами больше трех поколений назад, такие подробности вовсе не должны быть достоянием праздных ушей и умов. Потому то свое настоящее имя голубокровый продолжатель рода изменил, сокрыв фамильную часть, оставив лишь…
— Эмир?! Эмир! Я вижу, это ты там сидишь! — смуглая, чернявая и статная девушка лет восемнадцати-двадцати вынырнула из-за холма и побежала к Артемиру, оставляя следы на песке, неминуемо задуваемые горячим ветром. Услышав свое имя, выкрикиваемое столь знакомым голосом, Артемир сначала закатил свои иссиня-серые большие глаза, доставшиеся ему по наследству, а затем вообще спрятал их за подрагивающими от раздражения веками. Следом, не выдержав сокрушения, молодой(равенцы всегда славились своим долгожительством) человек опустил свою остроскулую, густобровую голову с густой черной щетиной на аккуратном лице на руки, скрещенные на коленях. Его длинные курчавые волосы свесились вниз своей чернявой, словно лозы папоротника. В таком состоянии его настигла раскрасневшаяся девица.
— Эмир, почему же ты ушел от нас так рано? Только начали разливать вино…, - видимо, не желая замечать красноречивую позу Артемира, молодая красавица сияла радостным волнением. — Не каждый день Надзор оставляют нас в покое, давая радость гуляний!
— Алила, ты абсолютно права, — Артемир медленно поднял голову и вяло посмотрел на девушку. — Поэтому тебе нужно скорее вернуться к своим друзьям, ибо для них ты есть душа.
— Но не для тебя… — с помрачневшим лицом Алила сжала кулаки и впилась пальцами босых ног в песок.
Обозлившись и на себя, за очевидную грубость, и на Алилу, за наивнейший напор, Артемир поднялся на ноги, отряхнул от песка свои кожаные штаны и мягко произнес:
— Прекрасная Алила, едва ли найдется на всем северо-западе Гунталя дева, способная превзойти тебя своей красотой, — после такой лести можно что угодно молвить. — но лучше тебе выискать себе жениха помоложе, да поумнее…
Не дав Артемиру закончить, Алила пронзительно воскликнула:
— Вот уж воистину глуп и слеп ты, Эмир, раз не можешь усмотреть, что никто во всем мире не любит так тебя, как «юная и глупая Алила»! — произнеся последние слова, явно передразнивая Артемира, Алила блеснула повлажневшими лазурными глазами, резко развернулась и убежала, оставляя после себя лишь неловкость и едкое чувство вины, снедаемый которыми, Артемир вновь сел на свое излюбленное место.
Но одиночество
После того, как шаги затихли, и краем глаза Артемир увидел темную фигуру, севшую подле него, он услышал голос Раздавида, своего давнего и вернейшего друга:
— Твоя холодность с бедной Алилой даже в вечерний зной вызвала у меня зябкость — я только что застал ее глаза на мокром месте, — показной осуждающий тон на деле был пропитан незлобливой издевкой, — может, ты уже сжалишься над бедной девчонкой, которая обильно течет при каждом твоем появлении?
Артемир поморщился. Прямолинейная грубость в словах Раздавида прекрасно сочеталась с его обликом: высокий и широкий, чрезмерно мускулистый, даже по меркам бывалого камнеруба. Раздавшееся, квадратное лицо окаймлено густой короткой бородой, голова покрыта такими же густыми короткими черными волосами, на равном расстоянии от приплюснутого носа покоятся жестоковатые жидко-серые глаза, всегда под сенью подвижных кустистых бровей.
— Надеюсь, когда-нибудь моя холодность превратит ее сердце в кусок льда, и она оставит меня в покое. — повернув голову к Раздавиду, Артемир грозно добавил. — И лучше бы тебе не говорить в таком тоне о бедной влюбленной Алиле, ведь кому, как ни тебе, известна боль неразделенной любви.
Осажденный справедливым замечанием друга и воспоминаниями, которые были им навеяны, Раздавид медленно отвернул голову в сторону. На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным шумом ветра в ушах.
Решившись наконец нарушить неживую идиллию, Раздавид осторожно заметил:
— Мы засиделись, Артемир, пора возвращаться домой, нужно выспаться перед трудовым днем.
— Я же просил не называть меня моим настоящим именем, Раздавид! — злобно зашипел Артемир, — Эмир, только так ты можешь обращаться ко мне, даже в таких безлюдных местах, как это. Иначе, может родиться привычка, и ты, сам того не ведая, можешь пролить нежеланный свет на мой род!
Виновато сжав губы и стиснув челюсти, Раздавид повинился:
— Прости меня, друг, я запамятовал о твоем наказе. Но никогда я не предам тебя и твой род на растерзание клятым саргам-завоевателям, не будь я потомок Разов, верных оруженосцев благородных Артов!
Смягченный гордостью, с которой его друг произнес слова верности, Артемир ласково ответил:
— Я счастлив, что у меня есть такой достойный друг, как ты, Раздавид, хоть ты и не всегда блещешь умом. И ты прав, мы действительно засиделись, — омрачив лицо глубокой задумчивостью, Артемир продолжил, — все мы засиделись здесь, на этой немилостивой земле, в этой несправедливой ссылке из нашей родины на Нордикте, умирая на каторгах и под плетьми солдат Надзора…