Алмазы Селона
Шрифт:
Он сильно ударил локтем под дых настырно отталкивающего его от пропускной стойки колониста, подпираемого сзади толпой. Колонист извернулся и ударил Анахайма в затылок чем-то зажатым в руке. Анахайм выругался. Не имея возможности повернуться, он растопыренными пальцами правой руки ткнул куда-то себе за спину на уровне лица. Сзади раздался вопль.
— О чем вы думали, когда пристегивались тинталитовыми наручниками? — озлобленным, смертельно уставшим голосом произнес офицер. — Быстрее! Нашел? — сказал он стоящему столбом тимминсу.
— Нет, господин офицер…
Анахайм замахнулся на него.
— Налево! —
— Вы не имеете права, я протестую! — закричал Анахайм. — Я не должен к тимминсам!
Запищал таймер, напоминающий патрульному, что за прошедшее время он обязан был пропустить через стойку уже пятерых беженцев. Задержка грозила офицеру серьезными неприятностями.
— Не имею права? — побледнев от злости, сказал он и, вложив в удар всю силу своего раздражения, кулаком саданул Анахайма в челюсть. — Тащи его! — приказал он тимминсу.
Тот, как сумел, подхватил потерявшего сознание спутника, протиснулся через турникет и поволокся налево, обратно, в огромный отсек корабля.
За два месяца «Дайкон» проделал невообразимо длинный путь от первого сектора до границ четвертого.
Никто не хотел возиться с беженцами. Каждая станция находила очень веские уважительные причины, по которым никоим образом не могла обеспечить проведение карантинных мероприятий и адаптацию людей, покинувших родную планету. Везде, в каждом перевалочном пункте от них, как от чумных, откупались топливом, продуктами, вещами, и корабль отправлялся все дальше и дальше, пока волевым решением Галактического Совета их не приняла Бамбала.
Неорганизованность, царящая на этой пересадочной станции, объяснялась ее периферийностью и отсутствием более или менее приличного контроля со стороны центра, усугублялась бестолковостью властей местных и беззастенчивым разворовыванием ими же бюджетных средств. Бамбала отнюдь не горела желанием обласкать лишившихся родины странников. Поэтому корабль с прибывшими решили на пятнадцать дней просто оставить на орбите, рассудив, что если в течение этого времени не обнаружатся какие-либо признаки массовой эпидемии, карантин с легким сердцем можно будет снять и рассовать тимминсов по окрестным планетам.
Дни, проведенные Анахаймом на «Дайконе», по остроте ощущений не уступали самым изысканным и излюбленным из обычных его развлечений, если не превосходили их. В закрытом отсеке корабля, в котором находились больше тысячи тимминсов, почти не работала вентиляция, а места общего пользования быстро вышли из строя. Люди вповалку спали на матрацах, брошенных прямо на пол.
Отрезанные от мира из соображений профилактики, тимминсы умудрялись в течение всего долгого полета, а потом и карантина, доставать спиртное и, чувствуя себя в этих нечеловеческих условиях как дома, с восторгом предавались пьянству.
Цвик, тимминс, к которому Анахайм по-прежнему оставался прикованным, был бесспорным лидером в этом виде спорта. Он таскался от одной компании к другой и, отличаясь буйным нравом и чрезмерной обидчивостью, везде затевал драки. Поэтому его напарник по наручникам волей-неволей был вынужден принимать участие в потасовках — уже на второй день окосевшим от пьянства тимминсам оба они казались
Раздача еды происходила не менее экстремально. Тележки с судками и запаянными пластиковыми пакетами подавались через герметичные рукава, у которых роились толпы. Всегда побеждали сильнейшие, к коим не относились Анахайм с его вечно пьяным Цвиком, поэтому ели они редко и жадно. Постоянно побитый, оголодавший, одуревший от зловония и заедавших его насекомых, Анахайм с тоской ожидал приближения ночи, когда по его душу поочередно приходили страшные призраки…
Это началось во вторую ночь полета. Угомонившийся после пьяной драки Цвик наконец заснул в луже своей блевотины. Анахайм, насколько позволили наручники, отодвинулся от него и вдруг в приглушенном на ночь мутном свете ламп различил очертания бродящего между тимминсами хорна. Кошка передвигалась ловко и бесшумно. Она обнюхивала спящих, переворачивала лапой, прислушиваясь к стуку их сердец, и искала, искала…
Следующей ночью появился зеленоголовый. Этот, походив, замирал посреди огромного зала, где раздавались рулады храпа, вздохи, сонное бормотание, потом уверенно направлялся к чьему-либо матрацу и вглядывался в лицо спящего…
Анахайм боялся рассматривать и зеленоголового, и хорна — ему казалось, что его взгляд обязательно привлечет их внимание. Он прижимался к Цвику, как к самому родному существу, пытаясь укрыться за ним и отчаянно надеясь, что громкий стук сердца тимминса заглушит его собственный. Несколько раз он был близок к тому, чтобы истерично закричать от страха — нервы у него были истощены до предела.
…На исходе второй недели карантина двери отсека распахнулись и появившаяся комиссия из членов правительства сектора с возмущением обнаружила, что не была проведена даже самая простая санобработка беженцев, отчего карантин необходимо срочно возобновить. Анахайм взвыл, как дикий зверь, и, подхватив на спину Цвика, ринулся к комиссии.
Выслушав его путаные объяснения, перемежающиеся всхлипываниями, ругательствами и заверениями в собственной финансовой состоятельности, удивленные члены комиссии разрешили патрулю отвести странную пару в помещение охраны корабля, чтобы, подобрав ключи к замку наручников, освободить полусумасшедшего господина, действительно мало похожего на тимминса.
— Друг! Цвик! — пьяно рыгнув и широко распахнув объятия, с чувством воскликнул Цвик, когда столь желанное для Анахайма освобождение состоялось. — Мне тебя будет не хватать… Дай я тебя поцелую!
Тимминсы еще долго смеялись, вспоминая эту историю. Фрайталь помог другу Леона отомстить за нанесенную его семье обиду, а тимминсы сыграли свою роль с непринужденной легкостью — она и не требовала от них большого напряжения…
Глава четвертая
Младенец из космоса