Алиби
Шрифт:
– Ну, вот что, – проговорил батюшка. – Отвару тебе надо из наших трав. Да всё это снять, – показал он глазами на армейское галифе и старую, неизвестно каким образом оказавшуюся на нём солдатскую гимнастерку.
– Возьми все свое и приходи ко мне в дом, – заключил он, – Полечим.
– Да мне, батюшка, и брать нечего. Весь тут, – отвечал Андрей.
– Ну, тогда идем, – сказал отец Феофан, посмотрев по сторонам и увлекая Андрея за собой.
Идти было недалеко. Жил священник всего за тремя дворами.
Так познакомился Андрей с отцом Феофаном, в миру – Данилой.
Клавдя, Клавдя, вот Бог нам постояльца послал, – сказал отец Феофан
– Послали запрос, – коротко сказал Андрей, чтобы успокоить священника. Сам он знал, что ответа не будет, потому что, когда в больнице он пришел в сознание после многодневного забытья, туда зачастили какие-то люди, уполномоченные и не очень, и всё спрашивали – кто да откуда? И он, Андрей, сказал им первый пришедший в голову адрес. Будто тот, что вспомнил. Одно слово – тиф. Шел восемнадцатый год. В Ветряках еще не знали ни про латышей, ни про китайцев, ни про то, что всем им, ветряковцам, еще предстоит.
– Так, так, – понял про то, что запрос был послан, отец Феофан.
– Ничего, ничего, – пристально глядя на Андрея, говорил он. – Ты поспи. Да чайку побольше. Можжевелового.
– Ну, иди, иди, – звал Мишу к себе отец, всё также сидя на корточках у березовой поленницы. И Миша, торопясь и слегка переваливаясь сбоку набок, спешил к нему, улыбаясь во весь свой беззубый рот, чтобы упасть во вдруг подхватившие его руки, а потом уткнуться лицом в отцовские колени и замереть от восторга.
– Миша, сынок, говорил отец, гладя его по белесой головенке. – Это – первая дорога, которую ты прошел сам.
Сидя сейчас у стола, в своей кухне и продолжая смотреть перед собой, Михаил, будто всё еще был в Ветряках. Он видел отца, мать, Зою Даниловну, деда. Видел рябины, вперемешку с елями и березами, поднимающиеся в горы. Видел чистые, прозрачные озера, с камушками на дне, ржавые, от избытка железной руды, речушки, ручного черного лебедя Гаврюшу, к которому они с Бурмистровым ходили в гости на Дальнее озеро. И Гаврюша так радостно хлопал крыльями, что невозможно было подумать ничего, кроме того, что лебедь ждал и тосковал о них. Всё это звало к себе и, сменяясь одно другим, не отпускало. А память, словно капризный ребенок, всё говорила и говорила с ним на своем языке, то, выдавая ему, время от времени забытые, но где-то внутри него живущие, обрывки воспоминаний, то, пряча их снова. И из этих обрывков вдруг возникало то одно, то другое, что будто бы не помнилось раньше.
– Куда это Мишка запропастился? Не видали? – вдруг слышался в ней, в этой памяти, тоненький голосок девчонки-подростка, в чистом
– Не Мишка, а Миша, – поправлял отец. – Полуимничать нехорошо, – вспоминал в своей дреме Горошин. Но и это оборвалось. И он уснул раньше, чем кто-нибудь, что-нибудь отцу ответил.
В апреле в Отрожках уже тепло. Это потом, в мае, может вдруг похолодать. Иногда с дождем, иногда с градом. Но в апреле – тепло. Оживают, идут в рост, уже набухшие почки. На смену подснежникам приходят первые примулы. А поваренок Ванюшка принимается бегать в сад, не появились ли там, в траве, первые печерицы. С приходом тепла Анна Филипповна открывает сезон чаепития на веранде. С кулебяками и пирогами с брусникой. В один из таких теплых, весенних дней в Отрожки приехал Андрей.
Он только что окончил школу прапорщиков, получил отпуск, и, раньше, чем отправиться в полк, заехал домой. Анна Филипповна на крыльце долго смотрела на сына.
– Совсем взрослый, – наконец, сказала она. И вопреки своей обычной сдержанности, когда Андрей поцеловал ей руку, расплакалась.
– Еще один солдат в доме, – тихо сказала она. И Андрей понял – она имела в виду старшего сына Фридриха, который уже служил в войсках, и бывал дома редко, а когда приезжал, нет-нет, да и заводил разговор о том, что Фридрих – хоть и хорошее имя, но в сочетании с фамилией Горошин как-то не совсем благозвучно.
Мать улыбалась.
– Ты должен понять, мальчик, – говорила она, – Ты есть мой первый сын. И должен иметь немецкое имя. К тому же, и отец согласен.
– Der Name es ist ein Schicksal, – не то в шутку, не то всерьез, говорила она.
– А где Федя? – по-привычке называя брата по-русски, спросил сейчас Андрей, когда мать уже пережила первые минуты встречи.
– В польских губерниях, на маневрах. Если успеет, приедет. Он знает, что ты – здесь. Но непонятно, успеет ли, – сокрушенно говорила Анна Филипповна, – А вот отец едет. Уже сообщил. Завтра к вечеру будет. Андрей обрадовано кивнул, сел на красный, набивного бархата, диван, стал смотреть на мать, не зная, что говорить ещё. Анна Филипповна тоже молчала. Она смотрела на сына светлыми, как у него самого, глазами и улыбалась. Седая прядь у виска, появившаяся за годы его отсутствия, была ей к лицу.
Пришла француженка, мадам Луиза.
– Приехал. Наш мальчик приехал – тихо сказала она, медленно, короткими шажками подходя к Андрею и целуя его. Черные, почти не изменившиеся глаза её глядели пристально, светясь любопытством и радостью.
– Как ты? Как? – спрашивала и спрашивала она, обнимая его и слегка похлопывая по спине легкой сухой ладонью.
– Ничего, ничего, – говорила она, словно желая что-то унять, успокоить. Будто не она, а Андрей сейчас нуждался в этом.
– Рад, мадам Луиза. Рад видеть, – говорил Андрей, целуя француженку в лоб. – Еду в полк. Вот, повидаться.
– В полк. Анна Филипповна, вы слышите? И этот в полк, – всплеснула она руками.
– Мальчик сам выбрал, – коротко отвечала Анна Филипповна, посмотрев на Андрея.
– О, я понимаю, – сказала мадам Луиза. – Если живешь в России, надо уметь защищаться. Такая страна.
Никто не проронил ни слова.
Прибежала незнакомая девочка, черноглазая, с тихим голосом, глаза которой, казалось, стерегли воздух. И не только кем-то сказанное слово, но даже едва заметное движение, импульс, желание, намерение, неприятие или досада сразу же были ею отмечены и предупреждены.