Алхимия убийства
Шрифт:
— Его самого.
— Тогда входите, повидайтесь со своим дружком, а то, начнись революция, не сносить ему головы.
В зале темно, скученно и не продохнуть от дыма сигарет, сигар и трубок, висящего под толстыми потолочными балками.
Газовые фонари, сваренные из черного металла, отбрасывают бледный и унылый свет на стены и пол, покрытые пятнами коричневого оттенка. На стенах висят картины и эскизы. Я узнаю руку Тулуза на двух картинах, замеченных мной на ходу.
Чего только нет на стенах, потолочных перекладинах, каминной полке:
Хозяин, если это он и есть, ведет нас к столу Тулуза. Пианист вдруг оживает, и толпа начинает петь.
— Садитесь, — командует хозяин и ударяет тростью по столу.
Тулуз берет свою рюмку и приветствует нас дружеской улыбкой. Он и Жюль тут же погружаются в беседу, а я изучаю окружающих. Я слышу имя Аристид, произнесенное посетителем, и неприятный человек, усаживавший нас, отзывается на него. Так, значит, это и есть тот, с кем мы пришли поговорить, — странное имя для странного человека. Аристид вдруг заскакивает на стол и показывает тростью в нашем направлении.
— Полюбуйтесь, кто к нам пожаловал. — Он снова стучит тростью по столу. — Тихо, вы, свиньи!
Когда шум прекращается, он снова показывает на наш столик.
— Вы видели, какая рыбина заплыла к нам? — Он не ждет, когда ответит кто-нибудь из посетителей, и продолжает ораторствовать. — Осетр. Большой старый осетр во всем своем буржуазном великолепии.
Жюль и Тулуз полностью поглощены разговором и не реагируют на происходящее. Я трогаю Жюля за руку.
— Он назвал вас буржуазным осетром.
— Да, замечательно.
Аристид теперь показывает прямо на меня.
— Посмотрите, только посмотрите, друзья мои, кто плывет за ним. Малявка. Она ему в дочери годится. Я снимаю шляпу перед этим человеком. На подбородке у него нет бороды, но, очевидно, она длинная там, где надо.
Зал взрывается хохотом, а мое лицо горит. О, если бы я была в Нью-Йорке с парой моих приятелей с улицы Бауэри… Я знаю, что все это шутка, люди приходят в это кабаре и платят, чтобы их оскорблял этот грубиян, но лично мне не нравится быть объектом его шуток.
— Интересно, где же он подцепил эту малявку. Уж не в Сен-Лазаре ли? А может быть, она одна из тех монашек, что отдают себя не Богу, а любому мужчине, кто заплатит несколько су за приятно проведенное с ними время?
Вот те на! Сен-Лазар — женская тюрьма. Публика заливается хохотом, а я встаю и иду через зал. Жюль зовет меня, но я даже не оборачиваюсь. Зрители замирают в ожидании, когда я подхожу к Аристиду. Он все еще стоит на столе. Подбоченившись и скривившись в зловещей улыбке. Ради таких моментов он живет — еще одна рыбешка попалась на крючок и подвергнется унижению. Я останавливаюсь перед столом и поднимаю голову.
— Мсье Аристид, отец привел
— С каким ребенком?
— Крошкой Пьером, которого ты мне подарил, когда останавливался в нашей гостинице и заманил меня, двенадцатилетнюю девочку, к себе в комнату под предлогом…
Жюль тащит меня за руку прочь, а я ликую оттого, что слышу, как завсегдатаи Аристида смеются над ним и аплодируют. Мне хочется повернуться и поклониться, но Жюль настойчиво тащит меня.
Когда мы снова усаживаемся за стол, наш хозяин исполняет песню об уличном «апаши» и рабочей девушке, попавшей из-за него в тюрьму Сен-Лазар, а Оскар порхает по залу, как яркая бабочка, рассыпаясь в любезностях.
— Аристид считает себя защитником бедных, — говорит мне Жюль, — а сам буржуа в большей степени, чем любой из нас. Он унижает бедных своими песнями о ворах и проститутках, протаскивая идею о том, что нищета и моральное разложение — две стороны одной медали.
— Это у вас здорово получилось, мадемуазель, не многим удается заткнуть за пояс Брюана, — хвалит меня Тулуз. — У него грубые шутки, а песни еще грубее. Их, должно быть, исполняют и в нью-йоркских кафе.
Я киваю. Никогда раньше не слышала о Брюане и его песнях, но мне не хочется, чтобы Тулуз счел меня невежественной или подумал, что ньюйоркцы не знают, что происходит в Париже. Считается, что люди, где бы они ни жили, должны знать, что делается в Париже.
Тулуз уже рисует, делая карандашные наброски Брюана, которые, несомненно, когда-нибудь появятся на мольберте. Мне хочется взять за грудки этого человечка, потрясти и сказать, что он тратит напрасно время, изображая сцены из теневой стороны жизни. Какую ценность может представлять картина с Аристидом Брюаном?
Какой-то поэт, один из прихлебателей, караулящих пианино, встает и читает стихи — еще одна порция уличной болтовни буржуазных революционеров. Кажется, что во Франции каждый — революционер. По крайней мере в кабаре.
— Я поговорил вкратце с Аристидом, — говорит Тулуз, продолжая рисовать. — Он не хочет сообщать местонахождение Красной Девы, поскольку опасается, что вы шпики из полиции, но он сказал, что можно поспрашивать в кафе, которое называется «Куто».
«Куто» по-французски «нож». Подходящее название для кафе, где собираются анархисты.
— Оно под развалинами старой мельницы рядом с «Мулен деля Галетт», которая была разрушена при артиллерийском обстреле во время Коммуны. Кафе в подвале открыл Леге, вышедший из тюрьмы по амнистии для защитников Коммуны. Заведение хуже некуда, где собираются «апаши» и анархисты. Хозяин предоставляет им место, чтобы они за кружкой дешевого пива строили планы убийств и изготовляли бомбы в задней комнате. Даже Аристид не заглядывает туда, если там нет Луизы Мишель. Однажды я был там, но не оставляло опасение, что у меня украдут бумажник или перережут горло. Леге пулей снесло пол-лица, а другая половина еще более уродливая.