Алёна
Шрифт:
– Конечно, после всех потрясений сегодняшнего дня надо отдохнуть, прийти в себя, - согласилась Алёна, хотя и понимала, что юноше следует прийти в себя от совсем уж недавнего потрясения. А ей? Словно ледяной водой обдало, когда он… И неожиданная вспышка отвращения. Да, отвращения к нему, его рукам, его поцелуям. Отвращения гадливого, до тошноты. Нет, когда он прекратил, всё отлегло, отхлынуло. Вот именно - "всё". Девушка вновь откинулась на мягком ароматном ложе и, глядя на звёздное небо, задумалась. Может, и хорошо, что "отхлынуло". Кто он для неё? И кто она ему? И вообще, кто она и что с ней творится? Такой длинный- длинный сон. С тех пор, как она дома потеряла сознание. Вот очнётся - рядом мама, братики. Отец. Она всхлипнула. И никаких чудес, никакого волшебства…
– Ну, быть тебе ветеринаром, - поделился своими выводами отец.
– Ну, почему, ветеринаром? Она у нас добрая и не только зверушек жалеет, правда, дочушка? Может, хороший врач получится?
– Ну, это тогда - хирург или этот… дантист. Они хоть зарабатывают порядочно.
А окрылённая успехом девочка начала потихоньку практиковать. Рыжая пациентка наверняка разболтала всё соседям по лесу. Потому, что в скором времени прямо на подоконнике пристроился здоровенный ворон с подбитым где-то крылам. Он был горд, хмур и неразговорчив. Процедуры девочки принимал терпеливо, но как-то снисходительно, что-ли. И ел немного, как бы стесняясь своего положения нахлебника. Это в его - то годы! И только прощаясь, уже излеченный, улетая, каркнул что-то трогательно - ласковое. А потом появилась её лесная полянка - амбулатория. Так что, если сон, то не с того дня, когда в обморок упала… Девушка вдруг поймала себя на том, что тихо плачет, - настолько яркими и добрыми были эти воспоминания. Соскучилась. По своему дому и речке, по лесу и, конечно, по братикам, по маме. Мама… мама… - Вновь хлынули слёзы. " Видишь, что с твоей дочушкой творится? Мама, ну зачем ты ушла? Я справлюсь, мамочка, я выберусь, я найду и выращу братиков. Но как же я без тебя?" Алёна вспомнила как мама пекла блины… как наряжали ёлку… Уже на этих добрых, воспоминаниях девушка, наконец, уснула.
Глава 17
Происшедшее сильно изменило отношение к ней проводников. Они стали на свой манер почтительнее - обязательно немного склонялись, выслушивая вопрос, затем как можно проще, отвечали.
– Далеко ли ещё идти?
– Далеко.
– И всё время по воде?
– Нет.
– Потом опять по джунглям?
– Да.
– А ваш вождь… Он что, вообще не бывает в городах?
– Нет.
– Но сотовиком пользуется?
– Да.
– Может, у вас там и телевизор есть?
– Есть.
Ну, и в таком же духе. Можно многое узнать, но как-то утомительно. И девушка придумала другое развлечение.
– А давай-ка я буду учить этот их язык. Уго, давайте втроём называйте предметы, на которые я буду показывать!
Уже к вечеру первого дня учёбы девушка начала говорить, а учителя хрипеть. При фантастической памяти на чужие слова, странное щёлкающее произношение давалось с трудом и всем трём проводникам приходилось по несколько раз повторять каждое из слов, пока девушка не добивалась правильного произношения. Изрядно утомив невольных преподавателей, Алёна на базе уже изученных слов попыталась вникнуть в особенности и закономерности артикуляции. Удалось, и дальше дело пошло быстрее. На следующий день она приставала не только с названиями видимых предметов, но и словами, которые просто приходили на ум.
– Послушай, хранитель? А ты чего в джинсах? Это испокон веков?
Пойманный на высокопарном лицемерии, разговорившийся было Большой замолчал. На вопросы отвечал, но уже не так пространно.
– А о каком проклятии ты говорил? Типа того крокодила?
– Крокодил, это маленький. Или большой. А тот - не крокодил, тот - зверь.
– А динозавра, ну того зверя, что в болоте, вы как называете?
– Там Чудовище.
– Что, больше зверя?
– Выше. И толще. Страшнее.
– Зверь похож на крокодила. Чудовище ни на кого не похоже.
– Он тоже будет… по дороге?
– Боги милостивы. Он в болотах на другой стороне.
Правда, когда они углубились во влажный зной джунглей, разговоры почти прервались - было утомительно просто идти, а не то, что ещё беседовать на отвлечённые темы. Шли по едва различимым тропкам. Ни дуновения воздуха. Редкие полянки. И одурманивающие запахи огромного живого организма, называемого джунглями. Он почему-то был враждебен девушке и не принимал её, как принимал свой родной лес. Угнетали эти огромные живые великаны, врущиеся куда-то к небесам и великаны мёртвые, через огромные стволы которых постоянно приходилось перебираться. В мелких ручейках проводники вылавливали мелкую рыбёшку и тотчас, у живой, откусывали головы. Это, конечно, не прибавляло им симпатии в глазах девушки.
Только вечерами, у костра, продолжались разговоры. Алена, грызя напоминающие по вкусу сразу и грецкий и миндальный орех молодые побеги пальмы, задавала вопросы. На родном языке проводники отвечали охотнее, но на вопросы о племени предлагали дождаться встречи с вождём: "Он обо всём расскажет". Не хотели говорить и о самом вожде. О природе же, о всём что растёт, ползает, пищит и рычит, говорили с любовью и уважением. Алёна, подбирая слова, рассказывала о растениях и зверях своей родины. В принципе, сходились на том, что животные всё понимают не хуже людей.
– Ну, разве можно их после этого убивать, и есть?
– возмущалась девушка.
– Нас они тоже едят, - оправдывался Большой.
– Э, нет. Смотрите, вы же не едите тех, кто ест вас? Все норовите безобидных зверушек. Крокодилов, к примеру, не едите?
– Едим. Но поймать трудно. В воде больше рыбу.
– Ну, это, может, вы. Но общее правило. Это, как и друг друга. Вроде уже не едят, но случаи бывали.
Проводники переглянулись, но промолчали.
– Были - были. Я читала. Но всё-таки, как приятно есть то, что природа дарит сама…
Что касается Уго, то после той ночи он стал молчалив, задумчив, но в меру представлявшихся возможностей предупредителен. Попытки девушки расшевелить его на привалах успеха не приносили.
"Дуется", - решила девушка. " Ну и пусть, если не дурак, а он не дурак, то остынет и всё поймёт".
Душными ночами, перед тем, как уснуть, девушка, глядя в странное чужое небо, пыталась понять, что же с ней происходит, но сбивалась на воспоминания о доме, о доброй жизни до случившегося, затем - о жутких событиях и плакала, плакала, и засыпала.
– Ты много плачешь, - сказал однажды Уго.
– Что - ни будь, болит?
– Душа, Уго.
– Тогда не держи в себе. Рассказывай.
– Знаешь, я даже когда вспоминаю, мучаюсь, а если ещё и рассказывать… Господи, да скорее бы домой! Надо братиков выручать. И с этими… всеми… разобраться. Глаза её вспыхнули и некстати попавшийся под взгляд здоровенный паук, тихонько наслаждавшийся какой-то мухой, сжался, и казалось, обуглился.
– Когда мы уже придём?
– обратилась к Большому девушка.