Александр Солоник: киллер мафии
Шрифт:
Спустя несколько секунд беглец прилаживал в щель между люком и полом тупой ломик. Все-таки он немного волновался – блестящее острие несколько раз соскальзывало с края люка, и мерзкий металлический скрежет, казалось, разносился по всей промзоне. Наконец люк с трудом поддался, приподнимаясь; еще несколько секунд – и он лежал рядом с черной скважиной.
Саша наклонился – в лицо пахнуло сыростью и зловонием. Беглец невольно поморщился, сплюнул: там, на глубине всего лишь нескольких метров, медленно переваливаясь безразмерной живой змеей, проходила главная канализационная артерия «строгача».
Скинул с
Наконец, набрав в легкие побольше воздуха, Солоник принялся медленно опускаться в подземное чрево, по шею погружаясь в дерьмо…
Темно-зеленый «уазик» с надписью «Рыбнадзор» на дверцах, описав правильный полукруг, остановился на берегу неширокого мутного ручейка. Передние дверцы открылись почти синхронно, и из машины вышли двое рослых в темно-зеленой камуфляжной форме. Они были похожи друг на друга: атлетическим сложением, настороженностью взглядов. Осмотрелись, подошли к крутому берегу ручейка, прошли несколько десятков метров – из обрыва торчала большая зарешеченная труба, из которой наружу текла зловонная каша.
Один из приехавших в «УАЗе», скользя резиновыми сапогами по мокрой глине обрыва, поморщился и, подняв голову, прокомментировал:
– Воняет-то как…
– Все правильно, один из выходов канализационного коллектора. А ты что хочешь – чтобы говно майской розой пахло? – Бросивший эту реплику, видимо, был старшим. – Давай, времени мало, спускайся…
Его напарник извлек из глубокого накладного кармана плоскогубцы, мгновенно перекусил ржавую проволоку, которой решетка была прикреплена к краю трубы и, брезгливо осмотрев руки, вытер их о траву.
– Долго будем ждать?
Старший взглянул на часы.
– Из зоны он вышел минут пять или десять назад – если ничего не помешало. Расчетное время – сорок пять минут плюс-минус минут десять. Главное, чтобы направление не перепутал, иначе в другом месте выйдет. Ждем два часа, дальше нет смысла.
– Думаю, не перепутает. – Напарник старшего аккуратно вытер плоскогубцы и, осмотревшись, принялся осторожно подниматься наверх.
В это самое время где-то совсем рядом гулко застрекотал мотороллер, и приехавшие на «уазике» встревоженно обернулись на резкий звук. Прямо на них катил, сжимая перевязанный синей изолентой руль, какой-то ветхий дедок – обширные залысины, просвечивающие между клочковатыми седыми волосами, казались словно нарисованными на голове; воспаленные красные глазки подозрительно буравили незнакомцев. Мотороллер был грузовым, из багажника торчали сухие сучья: видимо, дедушка приехал за валежником.
Остановившись и заглушив двигатель, старичок спешился и, с подозрением взглянув на молодых людей, спросил:
– Вы откуда тут такие?
– Езжай, старик, не твоего ума дела, – посоветовал старший.
– Эта машина ваша? Что вы тут делаете? А документики у вас есть? – с неожиданной бдительностью спросил водитель мотороллера.
– Старик, иди на хрен, я же сказал, – последовал уверенный ответ.
– Да вы знаете, кто я… Я в милиции двадцать лет проработал, я и сейчас в добровольной народной дружине! – Казалось, еще минута, и дедок изойдет слюной от праведного
– Из «Рыбнадзора» мы, из Ульяновска. – Младший, поняв, что скандал теперь неуместен, извлек из кармана документы. – Браконьеров тут ловим, вот мое служебное удостоверение.
Дедок проработал документ до последнего штампика, взвесил его на руке и, вздохнув, вернул владельцу.
– Ну извините, коли так. И все-таки надо бы повежливей…
– Дедушка, езжай своей дорогой, а то сейчас ненароком найдем и у тебя запрещенную снасть, тогда и твоя ДНД не поможет, – примирительно произнес обладатель удостоверения.
Старик, бросая на инспекторов «Рыбнадзора» сердитые взгляды, долго заводил мотороллер, кашлял, что-то горестно шептал…
– Попали, – задумчиво сказал старший, провожая его взглядом. – Все-таки, что ни говори, – лишний свидетель…
– Ладно, он сюда больше не сунется. Сколько там времени прошло?..
Казалось, зловоние пронизывает каждый орган, каждую клеточку беглеца. Нестерпимая вонь фекалий густо набивалась в легкие, до слез резала глаза; омерзительная густая масса залепляла уши, сочилась в сапоги и за воротник, но Саша, плывя по шею в дерьме, упорно, метр за метром, продвигался вперед. Мокрая одежда сковывала движения, каждый шаг давался с неимоверным трудом.
Он передвигался в кромешной темноте – вокруг булькала вязкая жижа, и казалось, зловонные газы роятся перед самым лицом. Чтобы не пропустить выход наружу, надо было то и дело щупать шершавую, покрытую мягкими наростами трубу.
Солоник знал – ему надо пропустить четыре поворота и лишь на пятый свернуть влево. Иначе он просто заблудится в этом огромном омерзительном лабиринте, сгинуть в котором куда проще, чем в него попасть.
Несколько раз беглецу казалось, что он пропустил нужное ответвление, не заметив его, – приходилось возвращаться, убеждаясь, что все в порядке, что он еще не достиг нужного поворота. В рот, в нос, в глотку то и дело набивалось дерьмо, и беглец, отфыркиваясь и отплевываясь, с трудом подавлял в себе рвотные спазмы.
Сколько времени прошло с тех пор, как он спустился в этот жуткий подземный лабиринт? Он не помнил, а рассчитывать ход времени, полагаясь лишь на собственную интуицию, не приходилось – в замкнутом пространстве минуты и часы всегда текут иначе, чем под открытым небом. А уж тем более в таком пространстве…
Идти становилось все трудней – фекальные массы препятствовали движению, и, казалось, мерзкая жижа никогда не выпустит его из этой жуткой трубы.
Вот и последний, четвертый поворот. Еще метров сто – сто пятьдесят – до чего же трудно они даются! Он принялся считать шаги; всего триста-четыреста шагов отделяют его от свободы!
Один, два, три… десять, пятнадцать, двадцать… сто, сто один, сто два…
Саша то и дело проводил правой рукой по рыхлой, скользкой внутренней стенке трубы – неожиданно она провалилась. И этот провал был пятым, последним, которого он так ждал…
Свернул, сделал еще несколько шагов, и внезапно глаза, привыкшие к темноте, остро резанул ослепительно-белый свет.
Он уже знал, что это и есть та самая воля, но сил почти не оставалось. Голова гудела, словно церковный колокол, во рту появился солоноватый привкус – несомненно, собственной крови.