Александр Первый

Мережковский Дмитрий Сергеевич

В Таганрог со дня на день ждали прибытия нового императора; особенно ждал Волконский.

«Я так ослабел, быв тринадцать дней и ночей без пищи и без сна, что едва шатаюсь, — писал он одному из своих петербургских приятелей. — Совершенно один, в ужасной горести, занимаюсь учреждением печальной церемонии. За две тысячи верст от столицы, в углу империи, без малейших способов и с большою трудностью доставать самые необходимые вещи, по сему случаю нужные, за всякою безделицею принужден посылать во все стороны курьеров. Ежели бы меня здесь не было, не знаю,

как бы сие пошло, ибо все прочие совершенно потеряли голову. С нетерпением ожидаю прибытия императора Константина Павловича, и не знаю, чем все это кончится».

В не меньшей тревоге был Виллие.

Однажды, осмотрев тело и выйдя из ледяной комнаты, грелись они с Волконским у камина в бывшем кабинете государевом.

— Довезем, Яков Васильевич, как вы полагаете? — спрашивал Волконский.

— Ежели морозы будут, довезем, пожалуй; ну, а ежели оттепель, то дело дрянь.

День был солнечный; белые цветы мороза на окнах чуть-чуть оттаяли. Виллие взглянул на них с досадою: все боялся, что начнется оттепель.

— Вот тоже гроб, — заговорил он опять: — едва втиснули покойника; извольте-ка упаковать на две тысячи верст. Того и гляди, свинец раздавит голову… Ну, можно ли делать гроба из домовых крыш?

— Ох, не говорите! — простонал Волконский. — Что-то будет, что-то будет, Господи!..

— Давно я хотел вам сказать, князь, — продолжал Виллие, помолчав: — тут по городу ходят слухи возмутительные.

— Какие слухи?

— Повторять гнусно…

— Это насчет куклы?

— Вы тоже слышали? Да, насчет куклы, и будто бы государь не своею смертью умер…

— Ах, мерзавцы! — воскликнул Волконский с негодованием. — Но что же с ними, дураками, делать?

— Как что? Схватить, в острог посадить, выпороть, особенно этого святого-то ихнего, как его? Федора… Федора Кузьмича, что ли?

— Да, пожалуй… А вы говорили Дибичу?

— Говорил.

— Ну, что же?

— Да вы сами знаете его. Дует свой пунш и ухом не ведет. «С меня, — говорит, — и так дела довольно: некогда мне заниматься бабьими сплетнями». Но посудите, князь: это чести моей касается и памяти моего благодетеля. Я этого так оставить не могу. Прошу ваше сиятельство, по прибытии государя наследника, доложить немедленно…

— Да, да, конечно… Только бы приехал! Только бы приехал! — простонал опять Волконский.

— А что, разве не скоро?

— Ничего не известно. Курьера за курьером шлю, и все ответа нет. Сегодня и Дибич с минуты на минуту ждет. Хотел быть здесь, да что-то не идет. Уж не послать ли за ним?.. А вот и он, легок на помине.

Открылась дверь из погребальной залы, и повеяло оттуда ледяною стужею, как будто замороженная мумия дохнула смертным холодом.

— Ну что, ваше превосходительство, какие новости? — поднялся Волконский навстречу Дибичу.

Тот ничего не ответил, подошел к столу, где всегда стояла для него бутылка рому, налил, выпил и тяжело опустился в кресло у камина. В движениях его, кособоких, ползучих, как у краба, который под камень прячется, в искаженном лице («вся рожа накосо», — вспоминал впоследствии

Волконский), в рыжих волосах взъерошенных и в бегающих глазках было что-то зловещее.

«Уж не пьян ли?» — подумал Волконский.

— Какие новости? — проговорил, наконец, Дибич сдавленным голосом и расстегнул воротник мундира, как будто задохся. — А вот какие: курьер из Варшавы вернулся ни с чем…

— Как ни с чем?

— А так, что поворот от ворот: депеш моих не распечатали и курьера не приняли, тотчас же ночью спровадили вон из города, запретив, чтобы с кем-нибудь виделся…

— Что вы говорите? Что вы говорите? — воскликнули вместе Виллие и Волконский.

— Не верите, господа? Я и сам не поверил. Да вот прочесть не угодно ли?

Дибич подал письмо. Волконский стал читать и побледнел.

— Что такое? Что такое, Господи?

Виллие тоже прочел, и лицо у него вытянулось.

Письмо было от великого князя Константина Павловича. Он сообщал, что, с соизволения покойного государя императора, уступил право свое на наследие младшему брату, великому князю Николаю Павловичу, в силу рескрипта его величества от 2 февраля 1822 года.

«Посему ни в какие распоряжения не могу войти, а получите вы оные из С.-Петербурга, от кого следует. Я же остаюсь на теперешнем месте моем и нового государя императора таким же, как вы, верноподданным. А засим желаю вам лучшего».

— Какой же рескрипт? — спросил Виллие, опомнившись.

— Не могу знать, — ответил Дибич.

— Государь ничего не говорил вам?

— Ничего.

— Но последняя воля?..

— Последняя воля его не известна.

— Как же перед смертью не вспомнил?

— Да вот не вспомнил, — должно быть, забыл.

— И вы забыли?

— Я? Нет, я не забыл, я имел честь докладывать его сиятельству неоднократно, — злобно посмотрел Дибич на Волконского. Но тот ничего не ответил: сидел, как в столбняке.

— Что такое? Что такое, Господи?.. — шептал, точно бредил; вдруг вскочил, всплеснул руками и вскрикнул: — А присяга-то как же, присяга-то?..

— Ну, что ж. Вчера присягнули одному, завтра присягнем другому. С присягой, видно, не церемонятся, — усмехнулся Дибич, и лицо его еще больше перекосилось. — Только вот примет ли Николай Павлович корону, это ведь тоже еще не известно… Ну, а пока — междуцарствие. Государь умер, наследника нет, и не известно, чья Россия…

Дибич встал, подошел опять к столу, налил и поднял стакан:

— Честь имею поздравить, господа, с двумя государями… или ни с одним…

И выпил. Виллие хотел что-то сказать, но Дибич остановил его:

— Стойте, еще не все, это сюрприз — номер первый, а вот и номер второй. В бумагах покойного я нашел донос о политическом заговоре обширнейшем, распространенном в войсках по всей империи. Не сегодня завтра начнется революция. Может быть, уже и началась где-нибудь, а мы тут сидим и не знаем…

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — пролепетал Волконский и хотел еще что-то прибавить, но язык отнялся, голова закинулась, лицо помертвело: он лишился чувств.