Александр и Алестрия
Шрифт:
Раз в год, наевшись досыта, напившись вволю вина из кореньев и ягод, накормив и напоив лошадей, мы пускали их галопом и много лун скакали без сна и отдыха. Нашими телами овладевало такое неистовство, душа так жаждала полета, что мы до полного изнеможения мчались следом за царицей к дальним границам степи. Мы насыщались воздухом, дождем и ветром. Мы не ведали ни печали, ни страха, одну лишь свободу — она принадлежала нам, и мы ею гордились. Мы напоминали перелетных птиц, подчиняющихся зову таинственной силы. Мы стремились туда, где встает луна. Наш путь лежал на великий праздник,
На берегу реки Яксарты толпились мужчины и женщины. Знатные люди выделялись головными уборами из кожи и войлока, украшенными перьями, цветами или головами животных. Простолюдины соревновались в умении завязывать тюрбан. Племена приходили сюда, чтобы обменяться оружием, шатрами, драгоценностями и женщинами. Говорили здесь на общем языке, амазонки тоже знали несколько необходимых для торговли слов, но в совершенстве этим языком цифр, восклицаний и преувеличений владели только мы с царицей.
Весь этот праздничный месяц мы меняли наших лошадей на кожаные переметные сумы, расписную посуду, ожерелья из стеклянных бусин и маленьких девочек. Мы слушали рассказы о том, что происходит в большом мире. Нам стало известно, что на Персию, самую большую из всех земных империй, напала пришедшая с запада армия. Персы бежали от нашествия на восток, и их роскошные ткани, тонкая посуда и драгоценные украшения теперь задешево обменивались на наших рынках. Мужчины и женщины красовались в персидских одеяниях и устилали свои шатры персидскими коврами. Я, Тания, смотрела на эту игру цветов и всеобщее возбуждение, и меня одолевали дурные предчувствия и неясный страх.
Амазонки в немом восторге застыли перед с игрушками, а потом вдруг раскричались и принялись хохотать. Они тянули руки к статуэткам, куколкам, механическим зверюшкам, управляемым хитрой системой ремешков и лент, сумочкам с прелестными камешками для игры в шахматы, золотым монеткам для лягушек с разинутым ртом, счетам с костяшками, плавающим стеклянным рыбкам и птичкам с настоящими перьями. Торговец суетился, хватал игрушки и бурно жестикулировал, назначая цены. Он был забавный, но его крики смущали моих сестер. Они отошли подальше и перестали смеяться. Они не знали, что выбрать. Мы ничем не владели, и нам было трудно что-нибудь взять.
Я отправилась к торговцам специями, чтобы сделать запасы на год. В терракотовых горшках синий, желтый, шафрановый, оранжевый, лиловый, лилово-оранжевый, переливы зеленого смешивались с оттенками желтого и многообразием белого. Цены на специи упали. Я предугадывала великую перемену. Я последовала за царицей к рядам с тканями. Они касались моего лица, ласкали ладонь. Грубые, мягкие, тонкие, плотные, прозрачные, непроницаемые, блестящие, линялые, белые, черные, зеленые, синие, оранжевые, красные, они колыхались на ветру и полыхали на солнце. Я была очарована, ослеплена и опустила глаза к земле. Дочери Сиберии не могли себе позволить такой роскоши.
Мы обогнули шатер и оказались перед горшечными рядами. На земле громоздились вазы, кратеры, блюда, расписанные геометрическими узорами. Сидевшие на коврах кочевники что-то бурно обсуждали, размахивая руками.
За горшечным рядом начинался невольничий рынок. Мужчины в набедренных повязках, скованные по рукам и ногам, сидели на земле с отрешенными лицами, но стоило кому-нибудь подойти, и в их глазах загоралась ненависть, они готовы были кинуться, укусить, вцепиться в горло.
Под полотняным навесом, где торговали растениями, царили прохлада и диковинные ароматы. Экзотические цветы с загадочными названиями притягивали к себе мою царицу. Она шла медленно, уходила и возвращалась, останавливалась у поправившегося растения и долго вглядывалась в него, словно пыталась запечатлеть в памяти навечно.
Солнце клонилось к закату. Мы возвращались назад, насладившись прогулкой, но с пустыми руками. Амазонки никогда не покупают ничего роскошного, мы довольствуемся необходимым.
В квартале харчевен были натянуты шатры, где сошедшиеся на одну ночь пары находили приют за три черных камешка. Люди пили теплое молоко и хмельные напитки, ели жаренное на вертелах мясо. Блеяли привязанные к столбам козлята, лаяли собаки. Громче других звучал в толпе общий для всех племен степи язык купли-продажи.
Мужчины и женщины замолкали и расступались перед царицей амазонок. Она была невысока ростом, но от нее исходило сияние, подобное солнечному свету, предвещающему счастливый трудовой день. Густые брови, черные глаза и пухлые губы свидетельствовали о неукротимости натуры. По примеру повелительницы мы отгораживались от чужого любопытства, кутаясь в нашу гордость, как в роскошную мантию.
Наша царица была молода, но ее почитали и боялись. Красота правительницы не блекла от наговоров недругов, слухи придавали ей ореол тайны. Об амазонках ходило множество легенд. Мы будто бы похищали мужчин, становились их женами, а наутро после брачной церемонии убивали. Еще говорили, что чрево царицы амазонок делает воинов непобедимыми, потому-то многие и рискуют жизнью, чтобы изведать ее ласки. Женщины в толпе смотрели нам вслед с опаской, мужчины посмелее подмигивали. Заходящее солнце опалило небо и закатилось, тень укрыла лица людей. В сгущавшихся сумерках глаза блестели, как звезды в ночи, обращаясь к нам с безмолвным призывом. Если амазонка хотела ответить, она отделялась от сестер и, как орел добычу, хватала понравившегося ей мужчину или женщину.
Мы не обменивались с чужаками ни дарами, ни прядью волос, ни кровью. Закон предков запрещал отдавать чужакам то, что принадлежало племени. Мы исчезали так же, как появлялись: пускали лошадей в галоп, не оставляя за спиной ни обетов, ни обещаний. Некоторые из нас были слабыми — раз в год они встречались с избранником или избранницей, проводили ночь в шатре, любили друг друга, плакали, шептали на ухо свои истории. Возвращаясь в племя, они прятали от сестер смятение, как постыдную болезнь. Нас не трогала печаль заложниц любви. Мы позволяли им страдать, но не желали слушать рассказы о страданиях. Среди своих они должны были смеяться, даже когда хотели плакать, быть сильными и мужественными — даже с разбитым сердцем.