Алекс

Леметр Пьер

От неизвестного отца.

«Он не заслуживает упоминания», — резким тоном заявила мадам Вассер, даже не отдавая себе отчета в чудовищном пафосе сказанного. У нее, судя по всему, плохо с чувством юмора. Хотя, конечно, статус матери серийной убийцы не слишком располагает к шуткам. Камиль не стал показывать ей фотографии, найденные среди вещей Алекс. Вместо этого он попросил у нее другие, и она принесла целую пачку. Вдвоем с Луи они их тщательно разобрали, разложили, на каждой указали время, место и имена — согласно пояснениям мадам Вассер. Тома в ответ на аналогичную просьбу сказал, что у него никаких фотографий нет.

На детских фотографиях Алекс выглядела невероятно худой девочкой с

угловатым лицом, на котором заметно выступали скулы, отчего глаза казались очень темными и запавшими. Губы почти всегда были поджаты. Чувствовалось, что позирует она безо всякого удовольствия. Вот пляж, на заднем фоне — разноцветные зонтики, детские мячи, ярко светит солнце. Ле-Лаванду, пояснила мадам Вассер. Вот оба ее ребенка, Алекс десять лет, Тома — семнадцать, ростом она даже не достает ему до плеча. На ней открытый купальник, без верхней части она вполне бы обошлась, но, возможно, надела ее из кокетства. Запястья можно полностью обхватить двумя пальцами, ноги такие тощие, что заметнее всего колени. Ступни слегка повернуты мысками внутрь. Болезненный, несчастный вид, некрасивое личико, непропорциональная фигурка… В сочетании с тем, что стало известно о ней сейчас, зрелище было поразительное.

Примерно в то время Тома и начал «приходить к ней в комнату». Незадолго до того или вскоре после — не имело значения. Потому что фотографии следующего периода не намного лучше. Вот Алекс тринадцать лет. Семейное фото: мать в середине, Алекс справа, Тома слева. Терраса дома в предместье. Какой-то семейный праздник. «Это мы у моего покойного брата», — сказала мадам Вассер и быстро перекрестилась. Порой один такой жест может приоткрыть многое. Семья Прево была религиозной — во всяком случае, там соблюдали обряды. Камиль полагал, что ничего хорошего маленькой Алекс это не сулило. Здесь она немного подросла, хотя по-прежнему оставалась ужасно худой и нескладной — чувствовалось, что ей неуютно в собственном теле. У любого, кто смотрел на это фото, возникало непроизвольное желание защитить ее. Она держалась немного позади остальных, как бы в их тени. На обороте, видимо, уже гораздо позже, когда стала взрослой, она написала: «Королева-мать». По правде говоря, в мадам Вассер нет ничего королевского — она скорее напоминает приодевшуюся в честь праздника прислугу. Слегка повернув голову к сыну, она улыбалась ему.

— Робер Прадери.

Допрос продолжил Арман, сменив своих коллег. Ответы Вассера он записывал новой ручкой в новом блокноте. Неслыханное дело.

— Не знаю такого. Это один из тех, кого убила Алекс, нет?

— Именно так, — подтвердил Арман. — Шофер-дальнобойщик. Его обнаружили в кабине его грузовика, на парковке возле автострады, на восточном направлении. Алекс воткнула одну отвертку ему в глаз, другую в горло. После чего влила ему в рот примерно пол-литра серной кислоты.

Тома немного подумал.

— Возможно, он ей чем-то насолил…

Арман даже не улыбнулся. В этом его преимущество — по его лицу трудно понять, как он относится к услышанному и даже слышит ли, что ему говорят. На самом деле он просто крайне сосредоточен.

— Да, — наконец произнес он, — у Алекс, судя по всему, был вспыльчивый характер.

— Ну, что поделаешь… девчонки…

Подразумевалось: ну вы же и сами знаете, какие они. Кажется, Вассер собирался добавить еще какую-то сальность и взглядом искал поддержки собеседника. Такое часто бывает у постаревших красавцев, у импотентов, у извращенцев — но в той или иной степени почти у всех мужчин.

— Итак, это имя — Робер Прадери — ничего вам не говорит? — спросил Арман.

— Нет. А должно?

Арман не ответил, перебирая бумаги в папке.

— А такое имя — Бернар Гаттеньо?

— Вы

так и будете называть мне чьи-то имена, одно за другим?

— Их всего шесть. Так что это не займет много времени.

— Но какое отношение все это имеет ко мне?

— Ну допустим, Бернара Гаттеньо вы знали.

— Вот как? Меня бы это удивило.

— Да нет же, вспомните хорошенько. Гаттеньо, владелец авторемонтной мастерской в Этампе. Вы купили у него мотоцикл в… — Арман вновь зашелестел бумагами, — в восемьдесят восьмом году.

После некоторого размышления Вассер ответил:

— Ну, возможно… Это было так давно… В восемьдесят восьмом мне было девятнадцать — и вы думаете, я вот так с ходу вспомню?..

— Однако…

Арман методично перелистывал страницы досье.

— Ага, вот оно. Свидетельство одного друга месье Гаттеньо, который очень хорошо вас помнит. В те времена вы увлекались мотоциклами, вы встречались, гоняли вместе…

— Это когда же?..

— Восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый год…

— А вы помните всех, с кем общались в восемьдесят восьмом году?

— Нет, но вопрос адресован вам, а не мне.

Тома Вассер изобразил на лице усталость.

— Ну хорошо. Пусть даже мы гоняли вместе на мотоциклах двадцать лет назад — что с того?

— Вот видите, у нас с вами выстраивается цепочка. Вы не знали месье Прадери, но знали месье Гаттеньо, а вот он как раз знал месье Прадери…

— Покажите мне двух людей, у которых не найдется общих знакомых.

Арман, не совсем поняв, о чем говорит собеседник, машинально обернулся к Луи.

— О да, — отозвался тот, — мы, конечно, знаем теорию шести рукопожатий, она весьма любопытна. Но, боюсь, в данном случае она слегка уводит нас в сторону…

Мадемуазель Тубиана было шестьдесят шесть лет. Однако она хорошо выглядела и уверенно держалась. Она настаивала на обращении «мадемуазель». С Камилем она встретилась пару дней назад. Она вышла из муниципального бассейна, и они побеседовали в кафе, расположенном прямо напротив, ее волосы, в которых заметно немало серебряных нитей, еще не высохли. Она из тех женщин, которым нравится стареть, потому что тем заметнее их моложавость. Со временем трудно становится вспомнить бывших учеников. Она рассмеялась. Когда встречаешься с их родителями и они говорят о своих детях, приходится делать вид, что тебя это интересует. На самом деле она не то чтобы вообще их не помнила — скорее ей просто было на них наплевать. Но Алекс она помнила лучше, чем многих других, и по фотографии сразу ее узнала, эту худышку. Очень привязчивая девочка, всегда терлась у моего кабинета, заходила каждую перемену, да, мы с ней хорошо ладили. Правда, говорила она мало. Хотя у нее были подружки, с ними она тоже общалась, они много смеялись, но что в ней больше всего поражало — она могла буквально в один момент, сразу, сделаться очень серьезной, «как папа римский», а уже в следующую минуту снова вести себя как ни в чем не бывало. Как будто она на короткое время проваливалась в какое-то другое измерение, выпадала из окружающей реальности, так странно. Когда сбивалась, начинала немного заикаться. Как будто слова застревали у нее в горле, добавила мадемуазель Тубиана.

— Я даже не сразу это заметила. Редкое явление. Обычно у меня на такое глаз наметанный, — добавила она.

— Вероятно, это началось в какой-то момент школьного года.

Мадмуазель была того же мнения, она кивнула. Камиль сказал, что она простудится, сидя с мокрыми волосами. Она ответила, что и без того простужается каждую осень, — «но все дело в очередной эпидемии гриппа, оставшуюся часть года я абсолютно здорова».

— А как вы думаете, что именно могло произойти в том году?