Шрифт:
Посвящение:
Эта книга – всего лишь попытка сказать «Спасибо» моей любимой женщине Юлии Ленгвенс, без которой «АбстракТ» никогда бы не превратился в полноценное произведение.
В. Венцель.
Альбедо – это тип личности, который отличается особым уровнем эмоциональной глубины. Люди этого типа обладают невероятной чувствительностью и способностью воспринимать мир во всей его красоте и сложности. Они способны замечать малейшие нюансы и ощущать эмоции других
Yes, it is sad,
but sadly it's true:
there is no magic,
there is only booze.
Whisky brings out his «love» for me,
a love that, when he's sober,
he never feels (c)
"Poison" Sopor Aeternus & The Ensemble of Shadows
The world is out of reach
For a body under siege
By a foreign mind implanted in a being
That used to be so innocent
Is this a cell
Or my bedroom? Who can tell
What secrets lie within this boy's drawer
A reason for his punishment
If I only had a friend like you (с)
"Going hunting" Avatar (Band)
Интерлюдия
Волна
Первыми приближение волны почувствовали птицы.
Черный, как смоль, филин, горделиво восседающий на ветке перекошенного дуба, угрюмо всматривался в ночную темноту в поисках своей добычи. Весь жаркий день он провел в тени, под сенью деревьев, спасаясь от нестерпимого зноя, и только, несколько часов назад, открыл глаза, и позволил себе размять крылья. Обычно он просыпался гораздо позже, когда солнце уже скрывалось за черной линией горизонта, но сегодня что-то было не так. Сон был смутным, тревожным, неясным и смазанным, словно предупреждение об опасности. Филин открыл глаза, прислушался, замер. Он слетел с покалеченной артритом старой кроны, сделал широкий круг над своими владениями, скользя в теплом воздухе беззвучно и вальяжно, прежде чем ощутил, что лес, и в самом деле, дышит бедой.
Лес был болен.
Лес сам говорил ему об этом, сообщая о беде обрывками изображений, тенями образов и абрисами силуэтов. А главное – давил оглушительной непривычной тишиной, такой чуждой и непонятной, что она совсем не вязалась со знакомым филину миром. Ночной лес всегда полон жизни и энергии, и никогда не умолкает до полного беззвучия, но сегодня было иначе. Слабый тяжелый запах был разлит вокруг каждого куста, каждого корня, каждой травинки – так пахнут трупы, вздувшиеся
Значить это могло лишь одно. Скоро придет волна. Будет свет, будет звук. Будет что-то еще, чего нужно бояться больше, чем охотников с ружьями, чем голодных хищников, чем браконьеров и капканов, спрятанных в траве. Страх перед волной, скорее инстинкт, чем ощущение, не давал филину покоя.
Он сделал еще один круг, завернул в сторону и приземлился на ветку тополя, оглядывая чащобу с высоты.
Волнение пришло внезапно, неожиданно и стремительно, будто порыв ветра. Оно проступило из тишины, явилось из молчания, возникло из пустоты, обретая размер, форму и плотность, чтобы стать таким же ощутимым, как духота перед грозой. Волнение ударило по кронам, зашелестело в траве, пронеслось неровной ломаной линией, словно пуля, отправленная в рикошет, осколками битого стекла разлетаясь из стороны в сторону с яростью разорвавшейся гранаты. Словно шлейф, за ней тянулось томительное ожидание и предвкушение гибели.
Несколько галок, сидевших на ветке ближайшего дерева, с шумом взмыли в небеса, пара серых ворон, старательно раскапывающих небольшой холмик у корней старого клена разразились нервным карканьем и устремились прочь. Черный ворон, почти неразличимый в ночной темноте, устало взмахнул громадными крыльями, почуяв неладное, и поднялся в воздух, сливаясь с безоблачным сумраком в хрустальным массиве опрокинутого неба. Бурые кукши рванулись вверх шумной стайкой, вынырнув из чащобы и держа путь на восток.
Ибо приближение ожидалось с запада.
Следующими ощутили опасность насекомые. Ворох бесцветных ночных бабочек рванулся в сторону, словно подгоняемый ветром, следом за ним, звеня и играя, потянулись надоедливые комары и мухи, проступив на серебристом фоне луны грязными серыми пятнами. Последними почему-то загудели потревоженные пчелы, покидая ульи и зажужжали сонные жуки. Ночной воздух наполнился шумом, писком, шорохом и шелестом, словно весь лес пришел в движение в преддверии бури.
Чернильное пятно небосклона пытливо наблюдало за лесом, как нетерпеливый зритель в ожидании скорого представления. Солнце мертвых – равнодушная ко всему живому, нездорово бледная луна, чеканной серебряной монетой, смотрела вниз пытливо и настороженно. Софиты созвездий очерчивали черные декорации импровизированной сцены, где вот-вот должно было начаться главное действо. Ожидание висело в воздухе, как искусно выполненная ширма, сплетенная из безмолвия и сотен пульсирующих звуков, владевших старым лесом, и эта ширма непрерывно росла.
Третьими угрозу ощутили мелкие грызуны. Кто-то старался укрыться в норках, кто-то стремительно бежал прочь, пытаясь убежать от приближающейся волны, как от лесного пожара, кто-то испуганно жался друг к другу, надеясь спрятаться в кустах. На самом деле, спасти это не могло ни первых, ни последних.
Затем осознание гибели докатилось и до всех остальных. До хищников и их жертв, до змей и ящериц, до червей, до самых корней древних деревьев, подпирающих небосвод в самом сердце черной чащобы. Даже далеко в стороне, там, где блестели огни сонного города, бродячие псы подняли удушливый тоскливый вой, а уличные кошки с шипением бросились врассыпную от мусорных баков.