Алая графиня
Шрифт:
Я же молча ждала продолжения. Как раз в этот миг меня осенило, что детское белье тоже пора отдавать в стирку, а нянька Лючия явно не может присматривать за четырьмя малышами и одновременно тащить грязные простыни к прачке, загруженной работой.
Видя, что мои мысли витают где-то далеко, Катерина вздохнула и откровенно высказала свое удивление:
— Дея, неужели ты не догадываешься, к чему я клоню? Джироламо согласился на твой брак с Лукой.
Я заморгала, глядя на Катерину, пытаясь понять смысл ее слов, но так и не смогла, поскольку это было просто невероятно.
— Что?
Она улыбнулась
Я тяжело осела на край кровати.
Катерина встала передо мной, взяла за руку и радостно спросила:
— Дея, неужели ты не поняла? Ты получишь своего Луку! Остается лишь назначить день.
Когда снова смогла говорить, я прошептала:
— Моя госпожа!..
Я вовсе не собиралась этого делать, однако в следующее мгновение уже стояла, крепко обнимая ее, как будто мы и в самом деле были сестрами. Катерина, удивленная моим порывом, сначала отпрянула, но сейчас же сама меня обняла.
— Спасибо, — сказала я, прижимаясь к ней щекой. — Спасибо…
— Тебе не кажется, что нам следует сообщить новость и Луке тоже? — лукаво прошептала она мне на ухо. — Граф явно не в состоянии это сделать.
Меньше чем через месяц мы с Лукой поженились в главной городской церкви Санта-Кроче, которая называлась еще и Дуомо. Лука лично договорился со священником, сказал ему, что будет скромная свадьба, куда приглашены только свои. Он не потрудился упомянуть, что среди этих «своих» будет и правительница Форли, которая во время церемонии скрывалась под густой вуалью. Джироламо, разумеется, никуда не пошел, а остался напиваться в своем Зале нимф.
Я не могла позволить себе подвенечное платье и удовольствовалась самым лучшим летним, серебристого шелка с черной кружевной отделкой, которое захватила с собой, еще отправляясь на поле боя под Пальяно. К моему удивлению, Лука тоже выбрал тунику из серебристой парчи с чернильным пятном у подола. Я улыбнулась, заметив такой непорядок, и, нисколько не покривив душой, сказала, что он просто великолепен. Лука аккуратно подстриг черные усы, сбрил почти всю бороду, оставив лишь аккуратную эспаньолку.
Мы стояли перед священником, и голос Луки слегка подрагивал от волнения, когда он произносил свой обет. Я старалась взять себя в руки, но могла отвечать только шепотом. Когда Лука наконец-то развернулся ко мне, чтобы надеть на палец золотое кольцо, его дрожащие руки были влажными от пота, а глаза широко раскрылись. Тут священник объявил нас мужем и женой, Лука широко, с явным облегчением заулыбался, и мы, едва живые от волнения, обнялись. Когда его губы прикоснулись к моим, силы вернулись к Луке. Наверное, я упала бы от его страстного поцелуя, если бы он не держал меня так крепко. Но мне все равно пришлось отклониться назад, при этом Катерина с детьми засмеялись, к явному неудовольствию святого отца.
Стоял ноябрь, и мороз уже сковал сады за палаццо. Поэтому пир был устроен в столовой ее светлости, такой маленькой, что гости заполнили комнату до отказа, хотя их было совсем немного. Катерина пила, ела и танцевала, как будто была ровня нам, и в какой-то миг мне показалось, что она так же счастлива, как когда-то в Риме. Но я точно была счастливее. Лука то и дело наполнял мой бокал, и я выпила много кислого местного вина.
Наконец Лука прошептал мне на ухо, что нам пора оставить гостей.
Я засмеялась, когда Лука переступил порог и вздрогнул от громкого треска — кто-то особо застенчивый рассыпал по полу орехи. Этот древний обычай сохранялся, как правило, в королевских семействах, таким способом заглушались стоны страсти. Мы наскоро размели орехи по углам, надежно заперли дверь и принялись раздевать друг друга. Я расшнуровала тяжелые рукава Луки, он — мои. Мы действовали неспешно, торжественно, поскольку еще ни разу не видели друг друга полностью обнаженными и в самом моменте присутствовало нечто священное. Меня очаровало тело Луки, в особенности черные волосы на груди и ниже пупка, где они росли ромбом.
Я взяла его за руку, собираясь увлечь в постель, но он не поддался и указал на кувшин и два бокала, оставленные на ночном столике. Под одним из них лежала записка — как ни странно, это было поздравление от графа Джироламо. К нашей радости, в кувшине оказалось отличное римское вино.
— Это знак, — весело сказал Лука, наполнил бокал и протянул мне, сидящей на неровном, скверно пахнущем матрасе.
Я покачала головой, улыбнулась и спросила:
— Какой еще знак?
— Я должен сначала тебя напоить. Ведь ты же девственница. Надо сделать так, чтобы ты не почувствовала боли.
Я засмеялась, привалилась к жесткому деревянному изголовью кровати и заявила:
— С этим ты уже опоздал. Я и так пьяна.
— Значит, надо сделать тебя еще пьянее.
Он присел на кровать рядом со мной, мы подняли бокалы, но не успели осушить их. Когда Лука наклонился надо мной и поцеловал, я поставила на пол свой бокал и ответила мужу тем же. Начав, я уже не могла остановиться.
Скоро Лука опустился на меня всем телом и шепотом спросил:
— Ты готова?
Я была готова.
Я слышала много рассказов о потере невинности, сама же могу заявить следующее: я почти не ощутила боли, а скоро и вовсе забыла о ней, растворяясь в неземном наслаждении.
Точно так же, как это было в потайном кабинете в Риме, Лука зажимал мне рот ладонью в безуспешной попытке заглушить мои крики.
Первые недели замужества я проводила ночи с Лукой и возвращалась в спальню госпожи только под утро. Каждый вечер я засыпала, вдыхая вселяющий успокоение запах чернил, пергамента и мужского тела. Лука зажигал лампу, ставил ее на конторку на колесах, накрывал своей шляпой, чтобы свет не резал мне глаза, и садился за работу, как это делал мой брат. Я никогда не спрашивала, что он пишет, а муж не рассказывал мне об этом.