Аласдэр

Франк Элла

— Рад слышать. Но не совсем уверен в твоей искренности.

Среди членов совета, наблюдавших за разбирательством, где обвиняемого лишили права голоса, стремительно нарастал гул — признак усиливавшегося извращённого возбуждения, предвкушения крови и насилия, после чего начиналось местное безумие.

— Возможно, нам нужен знак доброй воли. Доказательство того, что твоё пренебрежение к многовековому наказу было вызвано помутнением рассудка. Прошло много лет с тех пор, как я вспоминал о собственных истоках, Аласдэр. О первопричинах всего. Например… зачем нужны связывающие нас узы, если ты их

игнорируешь? — Голос Василиоса превратился в оглушительный рёв, а потом резко оборвался. Он пристально посмотрел на Аласдэра, и в зале воцарилась зловещая тишина. Затем Василиос сложил руки вместе и спросил: — Тебе напомнить, Аласдэр? Никогда бы не подумал, что мне придётся заново тебя обучать истории нашего возникновения. Но…

— Амброджо, — сквозь стиснутые губы выдавил Аласдэр.

— А-а, да, видишь? Ты всё-таки помнишь свою историю.

— Конечно, — подтвердил тот, несмотря на сокрушительный приступ боли в коленях. — После многих лет уединения он обратил вас троих. Поэтому вы управляете миром под его духовным присмотром. Вы — самые сильные среди существовавших во все время вампиры.

— Ты совершенно прав, ag'ori (прим. пер.: с греческого «мальчик»).

Решив любым способом добиться благосклонности своего старейшины, Аласдэр продолжил:

— Он также взял с вас клятву, обещание, что вы не повторите его одинокую судьбу. Он позволил вам выбирать единственного, с кем у вас будет связь — узы, что навечно соединят вас и вашего первого обращённого.

— Верно. И с момента, как ты решил, будто у тебя есть право игнорировать мою волю, я сильно засомневался в выборе своего единственного.

Аласдэр открыл рот продолжить, но понял, что снова не может говорить.

— Думаю, настало время тебе ещё раз доказать, что я выбрал правильно. Перед нашими друзьями и всей семьёй.

Осколки разбитых вдребезги костей в коленях убедительно напоминали, что вариантов у Аласдэра не было, даже если бы он хотел или мог что-то сделать. Но острую боль вызывали не раздробленные кости, а унижение, которым сопровождалось само представление. Поэтому с ожидаемым от него уважением Аласдэр опустил глаза и ответил:

— Для меня будет величайшей радостью доказать тебе свою покорность.

Невнятные предположения пронеслись среди зевак. Они никогда бы не помыслили, что доживут до того дня, когда увидят Аласдэр на коленях. Такое было впервые.

— Тихо! — раскатами грома пронеслось по залу, и наступила тишина, в которой могли существовать только те, кто мог жить не дыша, кто уже был мёртв. — С нашей стороны будет упущением не дать Аласдэру возможность высказаться в свою защиту, прежде чем мы примем решение. А как это сделать, если вы так галдите? Каждый, кто издаст хоть писк, присоединится к Аласдэру. И в отличие от него ни к одному из вас я не питаю симпатии. Я ясно выражаюсь?

Аласдэру стало интересно, задумались ли другие о своей участи, если учитывать, что чувство симпатии Василиоса только что вылилось в две растрощенные коленные чашечки и чёрт знает, во что выльется дальше.

— А что касается тебя… Ты поможешь мне понять, почему, несмотря на отданный мною приказ, посчитал возможным не появиться.

Послышался скрежет металла по камню — это из смертоносных пальцев появились

острые ногти. Ногти, способные вскрыть горло, проколоть вену или выколоть глаз.

И, прежде чем у Аласдэра появилась возможность заговорить, невидимые пальцы резко вздёрнули его подбородок вверх, направляя взгляд на лицо уже стоявшего на ногах господина. Зелёные глаза, такие же, как и у Аласдэра, теперь стали чёрными и злыми.

Аласдэр никогда не видел, чтоб Василиос настолько разъярялся, по крайней мере, из-за него. И в этот момент на Аласдэра обрушилась сила Василиоса во всём своём величии — по телу сверху вниз прокатилась волна адреналина, а следом ледяными щупальцами начал расползаться настоящий страх.

— Сейчас ты меня боишься, Аласдэр?

Василиос легко мог считать его страх, как и вырвать из груди сердце, одной силой мысли. И Аласдэр осознал, что частью его наказания было унижение, им нужно было сбить с него спесь.

— Да, мой господин.

Аласдэр решил, что следующая часть наказания будет болезненной и жутко страшной, но вместо этого услышал в своей голове: «Правильно, omorfo mou ag'ori (прим. пер.: с греческого «мой красивый мальчик»). Ты причинил мне сильную боль. И теперь, хотя мне и больно это делать, я должен вернуть тебе долг».

Когда правую руку Аласдэра вывернули и завели за спину между лопаток, с губ младшего вампира слетело ругательство. Рука выскользнула из сустава и теперь беспомощно болталась сбоку. Затем невидимые щупальца железной хваткой обернулись вокруг его позвоночника и выгнули грудную клетку причудливой дугой так, что верхняя часть тела наклонилась вперёд. Следующими на очереди были пальто и рубашка — разорванные, они свободно упали на пол с его теперь уже беспомощного тела и обнажили торс под сумасшедшими взглядами окружающих.

У всех просыпались жажда и страсть убийства, или же похотливое желание. Температура в зале мгновенно поднялась, и безразличие сменилось лихорадочным возбуждением. На долю секунды Аласдэр задумался, что же выберет Василиос, и вдруг почувствовал, как к его груди прикоснулись кончики ногтей и спустились от рёбер вниз к поясу брюк.

— Помни, Аласдэр. Хотя ты и нужен мне живым, я всё ещё могу тебя сломать.

Слова были хорошо продуманы. Они давали понять остальным, кто здесь кукла, а кто — кукловод. А ещё было совершенно ясно — и Аласдэр это точно знал, — что слова были сказаны ещё для того, чтобы потешить извращённую натуру Василиоса. Он наслаждался разыгрываемым перед советом представлением, показывал, кем являлся. Как доказательство, в сознание Аласдэра скоро проникла следующая мысль:

«Если ты осмелишься противиться тому, что собираюсь с тобой сделать, я позволю этим животным кормиться тобой, пока ты не ослабнешь настолько, что будешь восстанавливаться целый год. А они тебя сильно хотят. Только посмотри на них».

Из всех возможных угроз эта была самой действенной.

Аласдэра хорошо знали благодаря трём вещам.

Первая: он никогда не утолял свою жажду при помощи представителей своего рода. Дерись и трахайся с умом.

Вторая: он всегда был очень разборчив, когда речь шла о том, кого кормить и от кого восстанавливаться.