Аламут

Тарр Джудит

Фахима вернулась в сопровождении служанки, принеся все необходимое для маленького пиршества. Матушка молча неодобрительно взирала на это. Лейла принюхалась и нахмурилась:

— Зирбаджа? Фахима, мы же хранили ее для…

Матушка взглянула на нее. Этого было достаточно. Лейла надулась, но умолкла.

Марджана откусила немного хлеба с солью, взяла кусочек халвы, плеснула в бокал немного зирбаджи, полила рис острой приправой из чеснока и пряностей.

Хасан с жадностью потянулся к еде. Марджана задобрила его халвой, которой он и удовольствовался.

Мираж. Нет, подумала Сайида, не мираж. Марджана. Остальные, даже Лейла, относились к Марджане с настороженностью, почти со страхом. Она была семейной легендой и семейной тайной. Немалая тайна, и вот она сидит, смакует зирбаджу и пьет крепкий сладкий кофе из серебряной чашечки, какие подаются только очень важным гостям.

Когда Марджана отведала всего и должным образом похвалила угощение — вытянув из Фахимы имя нового пекаря, обосновавшегося на базаре и проходившего обучение на кухне самого султана, — то завела какой-то длинный и неинтересный разговор.

Сайида была обучена следовать необходимости. Но она никогда не могла научиться терпению. При старших женщинах Марджана никогда не рассказывала лучшие свои истории. Для них она была чудачкой с дурной репутацией, и они терпели ее потому, что так приказал им их господин и повелитель, и проявляли гостеприимство потому, что так завещал Пророк. Для Сайиды она была просто Марджана, и это было весьма непросто. И это было чудесно и великолепно, и историям Марджаны не было равных, потому что они были правдивы.

Но Марджана не рассказывала их всем и каждому, а нарушить законы вежества Сайида не могла. Она сидела у ног Марджаны, стараясь помнить о достоинстве замужней женщины и не ерзать от нетерпения. Несомненно, Матушка знала об этом. Она прослеживала каждый шаг Марджаны на каждом фарлонге долгого пути в Мекку; поминутно задавала ей вопросы о каждом из ее попутчиков; просила описать каждый камень каждого святого места в этом святейшем из городов.

Лейла, единственная из всех, пришла на помощь Сайиде. Она томно зевнула, словно кошечка, и потянулась, демонстрируя в выгодном свете округлости своей фигуры.

— Я прошу всемилостивейшего прощения нашей гостьи, — сказала она, — но мой муж и повелитель должен прийти ко мне сегодня, и я должна отдохнуть, иначе я вряд ли смогу доставить ему удовольствие.

Сайида закусила губу. Матушка была выше ревности. Фахима не обращала внимания. Но они вспомнили о неотложных обязанностях. Они не могут оставить важные дела ради Марджаны; ничего не оставалось, как поручить гостью заботам Сайиды.

— С меня будет достаточно, — сказала Марджана, — если я побуду с маленьким принцем. Если его мать пожелает отдохнуть часок…

— Конечно же, она не пожелает, — резко возразила Матушка. — Ступай, девочка. Проводи госпожу в сад. И попридержи

свой язычок. Гостье не следует выслушивать все глупости, которые так и сыплются с него.

Сайида, чрезвычайно довольная собой, танцевала вокруг розового куста, которым Фахима ужасно гордилась.

— О сиятельная! О великолепная! — Сайида сорвала цветок и уткнулась в него носом, вдыхая аромат. Марджана смотрела на нее смеющимися глазами. Сайида подхватила на руки Хасана, успевшего проголодаться, и опустилась на траву, чтобы покормить его. Но ее улыбка была отнюдь не улыбкой материнского счастья. — Ведь они сделали это все потому, что ты так хотела, правда? Даже Лейла?

— Лейла не участвует ни в чьих интригах, кроме своих собственных. — Марджана осыпала голову Сайиды розовыми лепестками. Хасан, сосавший грудь, засмеялся. Марджана провела ладонью по своим волосам, легким, шелковистым и необычайно мягким. Эта мягкость была странной, ибо сама Марджана отнюдь не была нежным созданием. Она сбросила свои покрывала и широкое верхнее платье темного цвета. То, что было под платьем, ужаснуло бы Матушку и весьма заинтересовало бы Лейлу: одежда, в какой ходили молодые мужчины Дамаска.

— Это не опасно? — спросила Сайида. Вопрос был глупый, но не спросить она не могла.

Марджана гибким движением опустилась на траву и сноровисто заплела волосы в косу, перевязав ее лоскутом зеленого шелка и перебросив через плечо. Ее улыбка была подобна белозубому оскалу хищницы. Это была неженская улыбка, и все-таки в ней было что-то невыразимо женственное. Такова уж была Марджана.

— Это совершенно безопасно, — ответила она. — Разве иначе я затеяла бы это?

Сайида осторожно обдумала этот вопрос. Хасан ущипнул ее за нежную кожу груди. Она наклонила к нему голову.

— Я умерла бы за него, — сказала она, обращаясь скорее к себе самой. Потом подняла лицо. — И ты тоже.

Улыбка пропала с лица Марджаны. Она вскочила. Сайида в испуге вскинула руки, защищая сына, потом опустила их, не прося, однако, прощения. Марджана не заметила ничего. Она кружилась в безумном танце, она словно бы была солнцем, а Сайида — робкой тенью. Она была грациозна, как пантера в прыжке, столь же необуздана и столь же смертоносна.

Но Хасану не грозило ничего. Марджана буквально упала наземь перед Сайидой и ее сыном.

— Ты слишком доверяешь мне, — сказала она.

Сайида покачала головой.

— Упрямица!

Сайида улыбнулась.

Марджана вздохнула.

— Дитя! Знаешь ли ты, что думает обо мне твой муж? Что я вхожу в число самых богатых людей города, что я чересчур фанатична в своей вере и чересчур люблю добрые дамасские клинки, ибо копья плоти у меня, увы, нет. Он жалел бы меня, если бы меньше меня презирал.

— Ах, — сказала Сайида, ничуть не встревоженная, — он мужчина, и недавно приходил доказывать это. Конечно же, он невыносим.