Аламут

Тарр Джудит

— Разве ты Сам Аллах, — требовательно спросила она, вытолкнула это, борясь против уз, клятв и приказов, — что ты осмеливаешься грозить этим мне?

— Я слуга Аллаха; я облечен властью Сулеймана.

Ее тело содрогнулось, руки судорожно сжались.

— Я… отвергаю… тебя. Я могу. — Она втянула воздух. борясь. — Я могу. Я могу!

Каждое слово было свободнее, сильнее. Он видел это.

— Можешь ли ты, — вопросил он, — защищать всех, кто дорого для тебя, каждый миг каждого дня, пока ты не сдашься или пока они не погибнут?

Она улыбнулась.

Не торжествующе, нет еще. Но она видела цепи, сковывавшие ее, и это были цепи из воздуха. Она начала понимать это, верить в это.

— Можешь ли ты, — спросила она своего господина, — надеяться править королевством под угрозой того, что я явлюсь туда, если ты тронешь что-либо, принадлежащее мне?

— Ты бессильна. Ты можешь только угрожать.

Она пошатнулась. Он был ее господином. Его слова обвивались вокруг нее, связывали ее разум, выпивали ее силу.

— Нет! — крикнул Айдан, не заботясь о том, кто это слышит. — Это он бессилен; это у него не осталось ничего, кроме угроз. Открой свое сознание и свои чувства. Посмотри на него!

Она посмотрела. Она видела власть, ужас.

Смертность.

Страх.

Страх?

— Страх! — сказал Айдан, громко, на фоне молчания Синана. — Он боится тебя. Он знает, что ты сможешь сделать — что мы сможем сделать вдвоем, если он прижмет нас слишком сильно.

Она была бледнее, чем он когда-либо видел ее, бледной, как смерть. Она могла умереть; она могла бы умереть, если бы пожелала этого, если бы стиснула свое сердце своей силой, словно в кулаке, только так. Только…

Воля и тело содрогнулись разом. Из ее искаженного рта вырвался вскрик, словно у раненого животного; но в этом вскрике была сила и воля, и — наконец — понимание. Ее руки простерлись в стороны.

Синан сидел, не понимая ничего; но постепенно он увидел то, что должен был увидеть. Его фидави исчезли. Все, кроме одного, стоящего одиноко и ошеломленно. Марджана улыбалась, яростной белой улыбкой, в ней была радость сокола, который свободно уносится в небо.

Она обратила улыбку на одинокого фидави и поманила его. Он подошел, не отрывая от нее глаз.

— Дитя, — промурлыкала она, — с верою ли ты следуешь по нашему пути?

Он решительно кивнул.

— Ты видишь этого человека? — Ее палец указал на Синана.

Юноша снова кивнул.

— Он предал наше Дело. Он возжелал женщину из неверных; он хотел сделать неверного своим слугой. Кто поручится, что он не прикажет нам всем поклоняться трем ложным богам франков?

Губы юноши поползли в стороны, открывая зубы.

— Вот так, — продолжала Марджана едва ли не напевно. — Возьми его, фидави, воин Веры. Держи его, пока я не прикажу тебе убить его.

Синан бился в захвате, слишком сильном, чтобы его можно было разорвать. На лице его пленителя было выражение совершенной и неумолимой решимости. Ее нельзя было поколебать никакими словами мольбы, угрозами, приказами или обещаниями.

— Что ж, — сказала Марджана, и голос ее был смертоносно мягок. — Ты готов выслушать нас?

Синан не мог кивнуть; не мог склонить голову. Он обмяк в руках фидави.

— Я

выслушаю вас.

Она кивнула, не отрывая от него взгляда. Она была наполовину пьяна свободой, первым сладким вкусом победы. Это опьянение могло быть смертельным; оно могло погубить все, чего они добились.

Но ее голос был так же спокоен, как ее взгляд, в нем не было ни признака слабости.

— Я вспоминаю, что ты очень хорошо начертал пути выполнения нашего Дела. Я ожидаю, что ты будешь продолжать это. Но цель должна быть достигнута без помощи франкской баронессы или алеппианского торгового дома. Они ничего не дают Делу; они только питали твою жадность.

— И мою гордость, — спокойно отозвался Синан. — Будь добра вспомнить это. Но даже я достаточно мудр, чтобы понять, что я потерпел поражение.

— Эта мудрость не проснулась в тебе до тех пор, пока я не увидела большей пользы в этом пленном франке.

— Это не меньше, чем то, что ты сделала сама.

— Я не претендую на святость.

Взгляд черных глаз перемещался с Марджаны на Айдана и обратно. Эти глаза понимали слишком уж многое.

— Он из твоего племени, — сказал Синан, как будто только что понял значение этого. — И ради него ты обратилась против нас? Ради неверного ты предала Дело?

Глаза Марджаны заблестели.

— Я вернула тебя на путь Хасана-и-Саббаха, да пребудет мир с его именем, и пресекла попытки свернуть с этого пути. В залог этого я требую большего, нежели просто твое слово. Цену крови барона и наследника баронства, и цену за ранение баронессы…

Синан побледнел. Наконец-то она задела его, и задела глубоко.

— Ты заплатишь, — сказала Марджана, — как мы решили.

Он не мог говорить — кинжал был прижат к его горлу слишком сильно. Марджана призвала его слуг. Они явились по ее приказанию. Они сложили золото в большой сундук, который она приказала им поставить к ногам Айдана; поверх золота пролился мерцающий поток самоцветов. Айдан почувствовал удовольствие, тепло в груди, даже сквозь гнев. Было сладко видеть Повелителя Масиафа, истекающего богатством, которое для него было дороже крови, и знать, что тот понимал, что теряет вместе с богатством: рабыню, которая была, раба, который мог бы быть, уверенность, что никого в мире не боятся так, как его. Он был повелителем Сирии, более настоящим, чем человек, который правил в Дамаске, но он не мог повелевать Рабыней Аламута. Он сидел в собственном саду, с кинжалом собственного фидави у горла, и платил столько, сколько ему приказывали платить.

Марджана до последнего дирхема точно знала, насколько Синан скуп и насколько он страдает. Он должен был смотреть, как Айдан закрывает сундук, и как их сделка пишется, подписывается и скрепляется бессмертным огнем.

Когда это было сделано, кинжал убрался от горла Синана.

— Ну что ж, сэр франк, — сказал он. Голос его был спокоен, взгляд ужасен. — Ты доволен?

— Нет, — ответил Айдан.

Синан улыбнулся. Такова была сила этого человека: даже поверженный, даже униженный, он не терял ни грана своей веры.