Акула пера в СССР
Шрифт:
— Девочка, а скажи "ядры"?
— Какие ядры? — удивилась Вася.
— Ну скажи — "ядры", а?
— Ладно — ну, ядры.
— А скажи "сливы""! — его лицо приобрело предвкушающее выражение.
— Ну — сливы! — Васька уже начинала злиться.
— А теперь — "поросенок"!
— Поросенок, поросенок — и что?
— Ничего, скажи теперь три слова вместе! — он уже готов был расхохотаться от собственной гениальности.
— Ядры сливы поросенок! — выпалила Васька. — Ой! Я — дрысливы поросенок? Ма-а-ам!
Она даже хотела расплакаться от такой несправедливости. Тася не знала — плакать ей вместе
— Васька, иди чего на ушко скажу, — поманил я ее пальцем.
Девчуля доверчиво приблизилась.
— Спроси этого типа, как по-белорусски будет — "я родился за проволокой"? Он точно учил мову в школе.
— Мальчик, а мальчик, а ты белорус? — спросила Василиса.
Теперь была ее очередь строить хитрую мордочку, хотя эту дебильную хохмочку она знать не могла.
— Ну да! — гордо распрямился пацан.
— А я — нет. Можешь сказать, как по-белорусски будет — "я родился за проволокой"?
— Ну — могу, ничего сложного. Щас… Вот! Я нарадзіўся за дротам! — гордо выпалил юный патриот, и через секунду густо покраснел.
* * *
Глава 26, в которой Чебурашка скажет речь
Честно говоря, меня так и подмывало явиться в Дом печати в штанах с карманами и в псевдо-гарсингах, но, кажется, это было бы уже слишком. Не такая великая птица Герман Белозор, чтобы его за это как минимум премии не лишить, а как максимум… А верхней планки не существует. Шикнут на шефа с высокой колокольни — и выпрет он Белозора из редакции.
Поэтому надел костюм-тройку в исполнении великих кутюрье Мони и Абраши, начистил ботинки, и в таком виде отправился в Гомель. Благо, погода располагала — наконец-то на небе появились облачка, принесенные с Балтики свежим северо-западным ветром. Столбик термометра колебался в районе двадцати градусов, так что чувствовал я себя неплохо.
Точнее, мог бы чувствовать себя неплохо, если бы дело было только в одежде. В Доме печати в меня разве что пальцем не тыкали. Оказывается, я — знаменитость? Ну да, наверное, тот факт, что ведомственные газеты милиции и охотников, нефтяников и деревообработчиков не раз и не два за последние месяца полтора брали мои статьи для перепечатки, чего-то да стоил… Обычно это районки вынуждены целые полосы вынимать из республиканских гигантов, иногда — по собственной воле, иногда — по указке… А тут — из какого-то "Маяка" материал берет аж "На страже Октября"! И журнал всесоюзный, охотничий! А там ведь и гонорары не чета районным!
А еще — клад нашел, сволочь контуженная.
Я улыбался всем так широко, как только мог. Пожимал руки знакомым, вежливо кивал незнакомым. Память Геры Белозора иногда сбоила, а иногда подсказывала: это Артемов из "Петрыкауских навин", это — Анжелика Федоровна из мозырского "Жыцця Палесся", а этот — местный, гомельский пижон Дима Тужик, "Гомельская правда". И так далее.
С кем-то из них у Белозора отношения были не очень, с другими — очень даже. Журналистская братия порой встречалась на семинарах, курсах или событиях областного уровня и активно общалась — так что плюс-минус каждый имел представление
Вера Павловна перехватила меня у самой лестницы:
— Товарищ Белозор? Вы к нам как добирались?
— Дизелем, дизелем, товарищ Уханова. Скромно, по-пролетарски…
— Да-да-да… Пойдемте ко мне в кабинет, поставите свой портфель, я вас чаем напою… Начинаем через двадцать минут, так что время у вас есть.
Она что, и вправду взяла меня под крылышко? Я, что ли, теперь — ее креатура?
Дом печати не поражал размахом. Трехэтажный, довоенной еще постройки, в очень приятном месте: на площади Ленина, рядом с драмтеатром и парком имени Луначарского. Здесь были паркетные полы, деревянные перила на лестницах, картины из жизни революционеров, партизан и подпольщиков — на стенах — и высокие потолки с лепниной и хрустальными люстрами.
В секции ОБЛЛИТа было всего три кабинета, и у Веры Павловны — самый маленький. И в нем сидел некто: солидный, толстый мужчина с двойным подбородком. Он перебирал какие-то бумаги и жевал губами.
— А, Белозор? Садитесь. Хотите карамельку? — он придвинул ко мне вазочку с конфетами. — Возьмите сколько угодно, хоть две. Не возьмете? Ну и зря, а я возьму… Верочка, налей нам чаю, индийского. Да-да, спасибо, можешь быть свободна.
Вера Павловна пискнула и исчезла за дверью. Вот оно как можно, оказывается…
— Мы на тебя поставили, Гера, — он уже начинал меня бесить, — Так что не наделай глупостей. Эта твоя "полевая журналистика" может стать для тебя или трамплином на самый верх, или ямой — о-о-о-очень глубокой. Веди себя разумно, не наговори лишнего — и всё у тебя будет…
— Кхм… Простите, не знаю, с кем имею честь… — я отставил чашку с чаем в сторону, — Я понятия не имею, о чем вы говорите. Поставили, не поставили — я не подставка, чтобы на меня чего-то ставить. Там скоро заседание клуба начнется, хочу послушать коллег. Разрешите?
Я встал и взялся за дверную ручку.
— Ну-ну, Белозор. Молодой, горячий, инициативный… Может быть, из тебя и выйдет толк, если гонор твой дубровицкий не помешает. Вот это тебе во время выступления пригодиться, лови! — он швырнул мне что-то, и я поймал инстинктивно.
Вот ведь гад! Швыряться бутылкой "Боржома" — это просто кощунство! Как теперь я ее открою — зашипит ведь и плеснет наружу. Какой мерзкий человечишко…
* * *
Выход я нашел — на столе у президиума тоже стоял "Боржом", и я незаметно подменил одну из бутылочек, чувствуя себя героем компьютерной игры "Как достать соседа". Особенное удовольствие я получил, увидев, что толстый солидный тип уселся как раз напротив заряженной минералки!
Судя по табличке — некто Кучинский, из обкома. Наверное, один из тех влиятельных товарищей, о которых говорила Уханова. Хотя какое дело обкому до такой мелкой пташки, как я? Вопрос непраздный…
Заседание началось, и, честно говоря, я был приятно удивлен. Председательствовал и модерировал редактор "Гомельской правды" — Владлен Родионович Шестипалый. Бодрый такой товарищ лет пятидесяти, уверенный в себе, аккуратно выбритый и подстриженный. Ну, и красноречивый, с широкими жестами хозяина жизни.