Актриса
Шрифт:
— «После Натальи».
— О чем?
— О любви.
— Слава Богу, что не успели, этих трех кирпичей хватит. — Он засмеялся. — Когда вы уезжаете?
— Через два дня я еду в Лисс, а как только вернусь — сразу улетаю.
— В Нью-Йорковщину?
Я кивнул.
— Завтра я на совещаниях, завезите рукопись послезавтра, а мы посмотрим.
— Джордж… такой нескромный вопрос: а кто будет читать?
— Я, конечно. Кому еще я смогу доверить самого Сирина? Еще лучше — самого второго Сирина.
Я улыбнулся — у него было тонкое чувство юмора.
— Я не могу поверить, что сам…
— Ладно-ладно,
— Я и не мечтаю, что вы меня опубликуете. Может, просто дадите совет, что-то порекомендуете.
— Скромность украшает даже американца. Если у вас хватило ума выжить в Америке, то писать книжки — это попроще. Конечно, ситуация сейчас печальная в издательском деле. У меня вон в плане стоит 320 названий. А издам я в этом году, дай Бог, сто. И то будет хорошо.
— На сколько же лет очередь?
— Издательский план закончен на три года вперед.
Видимо, выражение моего лица было достаточно живописно.
— Не пугайтесь. Есть разные ходы. Как говорится, для хорошей книги всегда находятся магические пути издания.
Он взял книгу с бело-голубой обложкой, посмотрел:
— «5 интервью», пять интервью, что-то знакомое название.
Я быстро достал журнал с моей первой имперской публикацией. И развернул на нужной странице. Он безразлично скользнул взглядом там, где было обо мне, задержался на красивом черно-белом портрете её. Но моей работы.
— Как поживает девушка в Америке?
— Проходит через кровавый развод с мужем.
— Красивая была актриса, очень красивая, — медленно сказал он. И вернул мне журнал. — Один едете в Лисс или с дамой?
— Приятельницей.
— Отечественной или заграничной?
— Здешней.
— Летите?
— Не дай Бог, поездом.
— О, это приятно, отдельное купе, вагонный роман, дорожное пиршество. Ночь без сна… Пир в ночи.
Кстати, о купе. Ассоциативное сознание, кажется, называется. Будьте осторожны, отечественные девушки очень изменились.
— В каком смысле?
— Не только в венерическом. Но и в практическом: все любят доллары.
— Я учту, — сказал я вежливо. Хотя Тае, мне казалось, это было до лампочки. Правильно ли мне казалось?
— Допивайте чай, Алексей Сирин, я вас вывезу в центр. Вот вам мои телефоны.
Мы обменялись визитными карточками.
На девятом облаке я спустился по широкой мраморной лестнице, слушая сентенции Джорджа. Конечно, ему не понравится то, что написал я. Но надежда окрыляла и вселяла.
Он, видимо, в юности был рентгенологом.
— Кстати, я не обещаю, что за пять дней успею что-либо прочитать. Но начну. Так что придется, скорее всего, звонить из Америки, если денег не жалко.
У выхода часовой отдал ему честь. У дверей стояла длинная черная машина, на которых раньше ездили члены правительства. Ему распахнули дверь.
— Комфорт — все-таки приятная, хотя и незначительная деталь в жизни индивидуума. — Он улыбнулся сам себе.
В машине Джордж опять стал прохладным, как будто и не было у нас задушевной беседы. Что навело меня на мысль об изменчивости человеческой натуры.
В центре,
Я достал из кармана сушку, машинально положенную туда в кабинете, и откусил. При нем мне было неудобно жевать.
Идя по центру, я взвешивал «pro» и «contra» и думал. Анализируя его каждую реакцию. И пока склонялось к тому, что первый раунд я не проиграл. Оставался самый главный, второй — будет ли он действительно читать? А потом — третий…
Вечером, за ужином, я с вдохновением рассказывал Тае о своей встрече с Издателем. Ее интересовали малейшие детали нашего разговора.
— Я что-то слышала о нем, но не могу вспомнить от кого. Я очень надеюсь, что он сам все прочтет, как и обещал.
Я опять пил водку, Тая пила джин. Со льдом и тоником. Куря американские сигареты.
— Вам, наверно, надоели литературные разговоры.
— Что вы, напротив, мне весьма интересно. Тем более, вас это так волнует. Я бы очень хотела вам помочь, но, к сожалению, не знаю никого в этом мире.
Тогда я не обратил внимания на ее слова. Тогда.
— Ешьте, Алексей, успокойте мою душу. Целый день мальчик носится голодным. Ваши поклонницы мне этого не простят…
— Показали бы, как они выглядят, мои поклонницы.
Она быстро встала.
— Я сейчас, если позволите, схожу на площадь, созову их всех и приведу!
— Садитесь. — Я рассмеялся.
Сейчас она мне нравилась, стоящая передо мной. Описать ее все-таки трудно. Есть что-то неуловимое. Да я и не портретист. Высокая, статная, с гибкой спиной, огромными глазами, чуть навыкате, большой лоб — открыт, каштановые волосы — чуть назад. Кожа красивого цвета, натянутая. Зубы, как у всех в Империи, — лучше не описывать. Плечи ровные, пальцы красивые. Но все равно, что бы я ни писал, это очень приблизительный эскиз, неточный.
Надо было развлечься.
— Хотите, я вам расскажу историю про одного необыкновенного американского издателя?
Она с интересом тряхнула каштановой головой.
— Случилось это много романов тому назад.
— Мне уже нравится начало!
— В Нью-Йорке у меня гостила вдова очень известного вашего писателя, который умер накануне по абсолютному недоразумению, от несерьезной операции на почке. Второе по величине и престижу американское издательство переводило и готовило к публикации первую большую книгу его повестей и романов. Вдова сама по-английски не говорила, контракт был подписан еще покойным писателем на книжной ярмарке во Франкфурте. Американское издательство представлял главный редактор, вице-президент Майкл Корди. Он немного говорил по-имперски, так как когда-то служил в американской разведке, в отделе шифровки и радиоперехвата. По существующему международному договору — в вашей Империи гонорар должен получать был не сам писатель, а какая-то хитрая организация, название которой состояло из четырех букв. И которая потом перевыплачивала авторам зарубежные гонорары в переводе на местные тугрики. Но лишь минимальный процент и в течение очень долгого времени. Тянулось это века. Империя нуждалась в валюте и высасывала ее откуда могла. Для этого и были созданы всякие квазиорганизации.