Ах, война, что ты сделала...
Шрифт:
Зайдя с группой солдат в один из домов кишлака, увидели, как афганские солдаты рылись в хозяйских сундуках, что-то откладывали в свои сумки, прятали в карманы, остальное выносили. Вещи были разбросаны в беспорядке по полу. Здесь же сидел хозяин дома. Он молча наблюдал за действиями своих соотечественников. Тугие желваки бегали по его скулам. Увидев нас, афганские военнослужащие покинули жилище. Я решил извиниться перед хозяином за совершенный погром в его доме и попросил переводчика сделать это от моего имени. В это время солдат-узбек, подняв с пола несколько белых листков, подошел к хозяину и о чем-то спросил его. Хозяин побледнел. Солдат подошел ко мне, протянул листки, какие-то фотографии и сказал:
— Товарищ старший
Я внимательно стал рассматривать фотокарточки. На них были изображены расстрелянные люди, а рядом всегда присутствовал хозяин дома, в котором мы сейчас находились. На всех фотоснимках он с автоматом в руках, самодовольный, в окружении вооруженных людей.
— Он из местной банды, — высказал свое предположение солдат. — А таким простачком прикинулся, сволочь!
Автоматная очередь прозвучала здесь же. Выйдя из жилища, увидел, как афганские солдаты рассматривали взятые в доме документы. Еще до нашего появления они знали, кто такой хозяин. Расстреливать его не стали. Но выгоду извлечь смогли. Они понимали, что хозяин будет благодарен им уже только за то, что они сохранят ему жизнь. Поэтому афганцы грабили и забирали все, что хотели, действуя по принципу: «баш на баш». Мы тебе — жизнь, а ты нам — свое богатство. Такая негласная договоренность между душманами и афганскими военнослужащими практиковалась часто.
Что ни говори, а кровь и единая вера делали свое дело. И как бы, мы ни убеждали афганцев, что с бандитами, убийцами нужно поступать соответственно, они делали по-своему. Взятые нами в плен и переданные местным властям для вынесения справедливого приговора бандиты чаще всего отпускались с миром. Иногда освобождались прямо на наших глазах, хотя участие их в кровавых злодеяниях было уже доказано. Это бесило нас. В конце концов мы пришли к выводу, что плененных нами врагов не надо никому передавать. Самое справедливое решение для них — смерть. После рейда мне посчастливилось побывать в калатской тюрьме, где я своими глазами убедился в лояльности афганцев к своим соотечественникам. Там сидели те, кто был взят в плен в бою, кто жег, убивал, насиловал. Когда мы с нашим советником, майором-хадовцем и несколькими афганскими офицерами подъехали к тюрьме, я удивился. Открытые настежь деревянные ворота, одиноко стоящие во внутреннем дворе и на крышах глинобитных пристроек пулеметы, сидящие в тенечке бандиты и — никакой охраны. Она в это время мирно пила чай с теми, кого сама охраняла, хотя майор только что рассказывал нам, что они навели порядок в системе охраны преступников. На деле же все было по-другому. Когда мы вошли в помещение тюрьмы, то увидели там настоящую идиллию. Арестованные вместе с сотрудниками тюрьмы и охраной вели задушевные разговоры. Оружие доступно лежало в стороне. Камеры раскрыты. Тишина. Прохлада. И если бы не различия в форме одежды, нельзя было бы определить: кто здесь преступники, а кто их охрана. Майор что-то сказал на фарси афганскому офицеру. Тот вскочил из-за стола, начал кричать, размахивать руками. Арестованные стали нехотя расходиться по камерам. Солдаты разобрали оружие. Майор взял афганского офицера, и мы пошли знакомиться с тюрьмой. Судя по тому, что мы увидели здесь, от тюрьмы было только одно название. Сначала вызывало недоумение, почему арестованные, находящиеся в ней, никуда не уходили, хотя для побега были самые благоприятные условия. Потом поняли, что им пока невыгодно было выходить из тюрьмы. В провинции шла крупномасштабная операция по ликвидации местного бандформирования, поэтому многие из них просто отсиживались здесь, ожидая нашего ухода и окончания рейда.
В одной из камер с открытыми дверями сидел холеный мужчина, с высокомерным взглядом.
— Вот, взяли недавно. Многое знает, а говорить не хочет. А его сведения нам бы очень пригодились, — сказал мне советник
— Ну а что же они? — спросил я у него, кивнув головой на афганского офицера.
— Они делают все с опаской, словно боясь возмездия или заранее обеспечивая себе прощение на тот случай, если власть в стране сменится, когда мы уйдем отсюда. Не верят они в твердость государственной власти, и ничем их в этом не переубедить. Видимо, они знают то, о чем мы не знаем.
Были в афганской армии солдаты, офицеры, которые действительно и по-настоящему люто ненавидели бандитов. Я лично был знаком со старшим капитаном, десантником, который не сентиментальничал с пленными. Бил их нещадно, а когда убеждался, что руки пленного сильно замараны в крови, резким и точным ударом тяжелого ботинка бил его по позвоночнику. Раздавался зловещий хруст сломанных костей, и обмякшее тело падало на землю. Но таких афганцев было очень мало.
— Ну что, все испробовали и ничего не помогает? — переспросил я майора. — Может, помочь вам?
— Если «разговорите» этого душмана, я буду очень вам благодарен.
Шедший со мной офицер батальона принес полевой телефон, который мы видели в одной из служебных комнат, крутанул ручку индуктора, проверяя его на исправность и наличие тока. Потом зачистил концы проводов, освободив их от изоляции. Через переводчика мы еще раз попытались поговорить с пленным, но он даже не удосужил нас своим вниманием, очевидно, посчитав ниже своего достоинства разговор с нами. Скоро Сафар услышал долгожданные ответы на поставленные нами вопросы: зачищенные концы проводов, намотанные на жизненно важные органы, и пропущенный по ним ток дали требуемый результат и помогли разговорить их пленного.
Ночью батальон снялся и пошел к постоянному месту дислокации в Кандагар. Уставшие, измотанные трудными бессонными сутками рейда, мы пришли в 5 часов утра. Возвращались как в другой мир, в расположении бригады шла совсем другая жизнь.
Пока солдаты разгружали имущество, боеприпасы, мылись, отдыхали после рейда, офицеры уже трудились над поставленной командиром бригады задачей. Ожидался приезд в часть командующего армией, генерал-лейтенанта Тухаринова. В связи с этим все усилия личного состава подразделений направлялись на наведение должного порядка. Необходимо было помимо всего выпустить боевые листки, стенгазеты, провести комсомольско-молодежный воскресник и сделать многое другое. Поэтому в рейды шли с большим удовольствием, считали там себя мужчинами, боевыми офицерами. Возвращались в бригаду, а там все совсем другое, оторванное от боевой жизни, ради которой мы здесь и находились.
— М-а-… м-… а! — этот душераздирающий крик, казалось, был слышен на многие километры вокруг. Рота спешила на помощь подразделению, но когда мы подошли, она уже была не нужна. Ни выстрелов, ни разрывов, будто и не было этого скоротечного боя и этой оборванной молодой жизни.
— Саша, а ты куда? — спросил я солдата, когда в апреле 1981 года батальон готовился на выход, и он вместе со всеми суетился у боевой техники.
— Александр, — снова окликнул я, когда тот захлопнул дверцу кабины, выставив наружу ствол автомата. — Ты куда?
— Да все туда же! — улыбнулся он.
Не желая унизить его в глазах сослуживцев, напомнил:
— Не шути, оставайся лучше в батальоне, готовься к дембелю, к тому же ваш взвод сегодня остается на месте. Не рискуй!
— Да где наша не пропадала, товарищ старший лейтенант! Все будет хорошо, — и он на прощание помахал рукой.
— Товарищ старший лейтенант, это он у меня попросился с моим взводом идти. У меня как раз людей не хватает, я его и взял — начальник штаба разрешил. Он уже не раз ходил с моими ребятами. Парень толковый, тем более что уже дембель, дело свое знает хорошо. Пускай идет, — сказал командир хозяйственного взвода прапорщик Твердохлебов.