Ах, война, что ты сделала...
Шрифт:
— Что делают? Что делают? — в бешенстве повторял командир роты. — Мы от себя отрываем, помогая им, а они такое творят! — И с силой пнул водителя ниже пояса. — Бегом в кабину, а не то я тебя, тварь поганая!
По свирепому лицу офицера солдат безошибочно понял, что от него требуется. Он проворно залез в кабину своего автомобиля, забыв включить даже мотор и закрыть капот, и стал крутить рулевое колесо, словно изображая езду. Это все походило на какую-то жуткую картину из жизни психбольницы и ее обитателей, но это было так. Потом, забравшись на крыло машины, он стал что-то рассматривать и дергать на двигателе. Афганский офицер крикнул
Командир роты выстрелил из пистолета в воздух и, когда испуганные афганцы повернулись к нему, он, показав пистолетом на свои ручные часы, повторил:
— Через пятнадцать минут трогаемся! Я шутить с вами не буду!
И мы пошли вдоль колонны. Афганцы у костров зашевелились, стали собирать свои вещи, занимать места в машинах. Ровно через пятнадцать минут колонна двинулась. Мы облегченно вздохнули, но, очевидно, рано. Проехав метров сто, первый автомобиль остановился, за ним встала и вся колонна.
— Хараб, хараб! — кричали нам афганцы, окружив первый автомобиль.
— Что они говорят, что случилось? — спросил я переводчика.
— Они говорят, что машина плохая и сломалась, что ехать на ней больше нельзя.
Увидев нас, афганцы что-то начали нам говорить, указывая на свои автомобили.
— Они говорят, что все советские машины плохие, что их нужно бросить, потому что ехать на них невозможно, — сказал мне переводчик.
Замполит роты старший лейтенант Пученков залез в кабину машины и сам сел за руль. Через несколько секунд автомобиль плавно тронулся с места.
— Все нормально, — сказал он мне. — Не хотят они ехать, и в этом главная причина.
Колонна вновь тронулась и, пройдя километр-другой, остановилась. Афганцы начали вынимать и стелить на землю молельные коврики. Помня, что намаз для мусульманина — это священно и нарушать религиозный обряд нельзя, мы, чертыхаясь, смирились и ожидали, пока они не закончат его.
И снова колонна пошла, и снова остановилась, и вновь тронулась, и опять встала. И так бесконечное множество раз. Прав был Владимир Пученков, говоря, что афганцы по какой-то причине не хотят идти вперед. Когда после очередной остановки колонна тронулась, увидели, что один автомобиль почему-то остался на дороге. В нем не оказалось водителя, бросив машину, он убежал в горы, и его поиск результатов не дал.
— Ушел, и подозреваю, что это только первая, но не последняя ласточка, — вновь высказал свое предположение старший лейтенант Пученков.
И опять он оказался прав. Через одну-две остановки второй автомобиль также остался без водителя. Потом третий. И снова командир роты потрясал стволом пистолета перед носом, теперь уж старшего офицера афганской колонны.
— Еще кто убежит, сам сядешь за руль, понял? Водить умеешь?
Офицер с испугом отрицательно мотал головой.
— Ничего, я тебя быстро научу, вот этим научу, — и Михаил сунул афганцу в нос свой пистолет.
Я высказал ротному несогласие с его методами обращения с афганцами, на что он мне ответил:
— Товарищ старший лейтенант, я четыре года служил в Туркмении, теперь вот здесь. Из личного опыта могу сказать, что южный народ очень уважает силу и власть. Это проверено на практике. Уговоры и убеждения тут бессильны, тем более что у нас нет времени им подробно все это объяснять. Они саботажники, вредят осознанно и умышленно, поэтому поступать с ними
Колонна вновь пошла вперед. Иногда чья-нибудь машина на высокой скорости ударялась во впереди идущую. Бились фары, гнулась облицовка. Были случаи, когда от сильного удара машина не могла больше самостоятельно двигаться дальше. С нее перегружали мешки, коробки на другие автомобили, а поломанную цепляли на буксир и тянули. Иногда оставляли, предварительно облив бензином и предав ее огню. На это зрелище было больно и жалко смотреть, совсем еще новая машина превращалась в огненный факел. Но другого выбора не было. Через несколько часов пути практически каждая машина тянула за собой другую. Лопались буксировочные тросы, дело принимало нешуточный и непредвиденный оборот. Мы стали подсаживать к афганцам в кабины машин своих солдат, кого-то для контроля, кого-то для управления автомобилем. Однако наши возможности в этом были весьма ограниченны, и колонна вновь и вновь шла с частыми остановками. Афганские военнослужащие делали все, чтобы не двигаться вперед. Во всем этом чувствовалась преднамеренность, чье-то организованное руководство. Наступила ночь. Вдруг по броне БТРов защелкали пули.
— Всем вести круговое наблюдение. Огонь открывать самостоятельно, без предупреждения! — передал я по радиостанции команду.
Экипажи обстреливали придорожные кусты, однако щелканье по броне все усиливалось. Кто и откуда стрелял, мы не видели, но уже знали, что душманы, в целях маскировки стрельбы, надевали на ствол оружия кусок велосипедной камеры, который прикрывал огонь на выходе из ствола, делая таким образом выстрел невидимым, применяли также и другие хитрости. Враг был вокруг нас, он был близко, но был не видим нами, и это пугало. Ежесекундно каждый из нас ожидал смертельный выстрел из гранатомета. Первый бой, незнакомая обстановка, реальная опасность — все это очень возбуждающе и устрашающе действовало на психику людей. Стреляли без разбора. Грохот крупнокалиберных пулеметов, автоматов, азарт боя — все слилось в едином стремлении выйти из обстреливаемого участка местности. В прицелы мы наблюдали, что духи по машинам с зерном не стреляли, ответно молчали и афганцы, находящиеся в автомобилях. Между ними была, очевидно, какая-то договоренность, а поэтому весь поток свинца и огня бандитов был направлен только на нас.
Так мы провели ночь — в длительных остановках, кратковременных продвижениях, огневом воздействии не видимого нами врага, постоянном ожидании еще чего-то более опасного. Проходили без света фар кишлаки, поливая налево и направо горячим свинцом все, что шевелилось, что могло причинить нам неприятность. Патронов не жалели.
— Товарищ старший лейтенант, впереди в колонне заглох БТР и не заводится, что делать? — не то доложил, не то спросил командира роты старший техник, прапорщик Алексей Волохин.
— Цеплять и тащить за собой. При первой возможности разберемся! — приказал ему командир роты по радиостанции.
БТР Волохина, выйдя из колонны, подошел к неисправному БТРу. По-прежнему щелкали о борта пули. Вглядываясь в темноту ночи, мы переживали за Алексея. Томительно тянулись минуты неопределенности. Старший техник роты был один за бортом бронеобъекта и пытался вытащить неисправную «коробочку». Связи с ним не было. Видимо, покинув БТР, он отключил шлемофон от бортовой радиосети. Вдруг по нашему борту кто-то настойчиво застучал.