Ах, Париж!
Шрифт:
Гардения не ожидала подобного вопроса и поэтому подняла на него удивленные глаза.
— Какой совет? — В ее словах сквозило любопытство.
— А вот какой, — ответил лорд Харткорт. — Вам следует вернуться назад завтра утром. — Он заметил, что она удивлена, и продолжил: — Ваша тетушка занята. У нее здесь масса гостей. Это неподходящий момент для приезда родственников, как бы рады им ни были.
— Я не могу этого сделать, — сказала Гардения.
— Почему? — настаивал он. — Вы можете остановиться в респектабельном отеле или это вам не подходит? Я мог бы отвезти вас в монастырь, который, как мне известно,
Гардения почувствовала, как вся напряглась.
— Я уверена, что вы, лорд Харткорт, действуете из самых добрых и честных побуждений, — сказала она, — но я совершила такое путешествие специально для того, чтобы приехать в Париж и повидать тетушку, и я уверена: когда она узнает о моем приезде, она будет рада.
Гардения не успела договорить, как у нее появилось неприятное ощущение, что, возможно, ей вовсе не будут рады. Сидя в поезде, она не раз пыталась убедить себя, что тетя Лили сойдет с ума от радости, когда увидит ее. Теперь же она подобной уверенности не испытывала, но она не допустит, чтобы лорд Харткорт догадался о ее сомнениях. Кроме того, если отбросить в сторону все эти предположения, разве может она сообщить незнакомому мужчине, что у нее нет денег? Ее кошелек был практически пуст, за исключением двух-трех франков, которые она обменяла в Кале.
— Я останусь, — твердо проговорила она. — Сейчас, когда я чувствую себя лучше, я могла бы, возможно, подняться наверх и поискать тетушку. Боюсь, дворецкий — или кем он здесь является — не передал ей, что я здесь.
— Я могу только предупредить вас, что это было бы ошибкой, — сказал лорд Харткорт.
— Вы близкий друг моей тетушки? — спросила Гардения.
— Не могу похвастаться такой честью, — ответил лорд Харткорт. — Я, конечно, знаком с нею — весь Париж знает ее. Она очень, — он замялся в поисках слова, — гостеприимная.
— Тогда я уверена, что она распространит свое гостеприимство и на свою племянницу, — заключила Гардения и, нагнувшись, подняла упавшую на пол шляпку. — Премного вам благодарна за то, что вы были так добры и перенесли меня сюда, а также за то, что позаботились о еде для меня. Я попрошу тетушку, чтобы завтра она также выразила вам свою благодарность, — продолжала она и, так как лорд Харткорт ничего не ответил, протянула руку. — Мне кажется, что вы собирались уезжать, когда я так некстати упала в обморок. Пожалуйста, лорд Харткорт, разрешите мне больше не задерживать вас.
Лорд Харткорт взял руку Гардении и отрывисто, голосом, на удивление лишенным малейших эмоций, произнес:
— Не позволите ли вы мне приказать, чтобы слуги проводили вас наверх и показали вашу комнату? Утром, когда ваша тетушка проснется, она проявит гораздо больше радости по поводу вашего прибытия, чем в настоящий момент.
— Мне кажется, вы слишком много на себя берете, — холодно заметила Гардения. — Я совершенно не намерена красться по черным лестницам, как вы предлагаете, я собираюсь увидеть тетушку немедленно.
— Прекрасно, — сказал лорд Харткорт. — В таком случае я пожелаю вам спокойной ночи. Но прежде чем сделать какой-нибудь опрометчивый шаг, подумайте, что у окружающих — если они увидят вас вот в этом платье — может возникнуть впечатление, подобное тому, что возникло у
Он вышел и захлопнул за собой дверь.
Гардения изумленно посмотрела ему вслед. Смысл его слов, звучавших, по ее мнению, как оскорбление, наконец дошел до нее. Она прижала руки к пылающим щекам. Как он посмел насмехаться над ней? Как он посмел глумиться над ее одеждой, над ее внешностью? Она чувствовала, что ненавидит его, этого английского аристократа со стоячим воротничком, с холодными манерами и цинично искривленным ртом. Какая дерзость — предположить, что ей будут не рады в доме ее тетушки или что она окажется недостаточно хороша для ее красивых друзей, которые производили такой шум наверху!
Но туг гнев испарился так же неожиданно, как и вспыхнул. Ну, конечно же, он был прав! Ее возмутила только его манера говорить. Ей показалось, что между ними происходила борьба: лорд Харткорт был твердо уверен, что она не должна видеться с тетушкой, она в той же степени была уверена, что должна. Если так — он выиграл, потому что он затронул самый волнующий для женщины вопрос — ее внешность.
Те же ужас и паника, которые она испытала, когда руки графа обхватили ее и она поняла, что его рот ищет ее губы, опять охватили все ее существо. Как он мог представить, что она всего лишь актриса мюзик-холла, которая приехала для того, чтобы развлекать гостей наверху? Что он там говорил о том, что она залезет в чемодан?..
Она заткнула пальцами уши, как бы стараясь спрятаться от звучавшего в ее голове голоса лорда Харткорта. Она так хотела забыть выражение его глаз. Но, если она не пойдет к тетушке, что же ей остается делать? Лорд Харткорт был прав! Ее появление наверху, в бальном зале, в дорожном платье произведет сенсацию, станет предметом сплетен и пересудов.
Возможно, Гардения была резка с лордом Харткортом, потому что ее обидело его отношение, но она поняла — теперь, когда он уже ушел, — что струсила, не решившись сделать все так, как намеревалась.
«Итак, единственное, в чем я уверена, — сказала она себе, стараясь рассуждать здраво, — я не могу больше оставаться в этой комнате».
Гардения раздумывала над тем, стоит ли пойти в холл и обратиться за помощью к мажордому, но потом вспомнила, что своим поношенным платьем уже вызвала у того презрение и удивление.
«Если бы у меня были деньги, — в отчаянии думала она. — Я бы могла дать ему чаевые. Это заставило бы его по крайней мере уважать меня».
Однако девушка понимала, что несколько франков, завалявшихся в ее кошельке, ничего не будут значить ни для мажордома, ни для другого напыщенного лакея в напудренном парике.
Она подошла к камину и позвонила. Шнур звонка представлял собой красивейшую узкую полоску гобелена. Он свешивался с карниза и был украшен золотой кисточкой. Гардения не смогла удержаться от мысли, что на те деньги, которые были потрачены на этот шнурок, она могла бы купить себе новое платье.
Некоторое время на звонок никто не появлялся, и Гардения стала раздумывать, не позвонить ли ей еще раз.
Наконец на ее вызов вошел лакей, тот самый лакей, подумала Гардения, который по приказанию лорда Харткорта принес ей поднос с едой. Мгновение Гардения колебалась, затем медленно на великолепном, почти классическом французском она произнесла: