Агония

Тоул Саманта

— Кстати, я Арес.

Я останавливаюсь и поднимаю глаза на него. Я чувствую толчок при визуальном контакте.

— Я знаю, кто ты, защитник.

Он улыбается.

— Ты сказала, что это твой первый день.

— Да, — говорю я медленно, во рту внезапно пересохло.

— Я не знал, что у нас начал работать новый сотрудник.

Итак, мой отец не сказал никому из игроков, что я буду здесь работать. Отлично.

— Что ты будешь делать? — спрашивает он.

— О, всего понемногу, — отвечаю

я.

Он смеется.

— Ты не очень разговорчива, да?

Я пожимаю плечами.

Его глаза сверкают весельем и вызовом.

— Я могу узнать хотя бы твое имя?

Я делаю глубокий вдох.

— Ари. Арианна… Петрелли.

Я смотрю, как мое имя проникает в его сознание, и его осеняет понимание.

Свет исчезает из его глаз. Его выражение лица замирает.

И мой желудок внезапно чувствует себя очень пустым.

Он отходит в сторону, оставляя между нами приличное расстояние. Его руки складываются на груди, как барьер. Челюсть стиснута.

— Ты дочь тренера.

Я сглатываю, преодолевая сухость в горле.

— Да.

— Я не знал, что ты будешь здесь работать.

— Я… это… — Я поднимаю руки, не зная, что сказать.

Наступает тишина. Мгновение ничего. Никто из нас ничего не говорит.

Затем он резко поворачивается к своему шкафчику, отворачиваясь от меня.

Вау. Хорошо.

Я привыкла, что люди смотрят на меня, как на дерьмо. Но не к такой реакции. Словно у меня инфекционное заболевание.

Я делаю глубокий вдох и нахожу свой голос.

— Это… это проблема?

— Нет. — Он снимает с вешалки командную футболку.

Я стою здесь, прекрасно понимая, что проблема есть, но не зная, как справиться с его негативной реакцией на меня.

Он смотрит на меня через плечо. В нем нет прежней теплоты или юмора. Его глаза пустые и суженные, он смотрит на меня, как на неудобство. Я — жвачка на подошве его новых туфель.

— Мне нужно переодеться, — говорит он, голос холодный.

— Извини. — Я отступаю назад, прижимая его рубашку к груди.

Его глаза опускаются на нее со вспышкой чего-то сродни гневу, и на мгновение я задумываюсь, не предложить ли мне вернуть ему рубашку.

Но я этого не делаю. Я держу рот на замке, поворачиваюсь на пятках и направляюсь к двери.

Не доходя до нее, я останавливаюсь и оборачиваюсь к нему.

— Арес?

Его глаза упираются в мои. Выражение его лица напряжено.

Я делаю маленький шаг вперед.

— Могу я попросить об одолжении?

Он медленно моргает и резко выдыхает.

— О каком? — из голоса сочиться раздражение.

— Я просто хотела попросить… не мог бы ты не упоминать об этом моему отцу… что видел меня здесь…

— Полуголую.

Мое лицо пылает.

— Да. Просто…я… —

Как мне это сказать? — Просто я… — Не хочу снова разочаровывать его.

— Я ничего не скажу, — рычит он и снова поворачивается к своему шкафчику. — Нечего рассказывать.

— Спасибо, — мягко говорю я.

Он издаёт саркастический смешок, качая головой, и я чувствую, что, что-то упускаю.

Хочу спросить, почему я его так разозлила. Но я слишком труслива, чтобы сделать это.

Поэтому я снова держу рот на замке и направляюсь к двери.

— Арианна.

Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо. Он стоит передо мной, на его лице все то же стоическое выражение.

— Что? — говорю я.

— Я хочу получить свою рубашку завтра. Чистую.

Что-то в том, как он сказал «чистую», наводит меня на мысль.

Он думает, что я грязная пьянчужка.

Я вдыхаю через нос.

Я больше не такой человек.

Я чиста, и трезва.

И мне не нужна его дурацкая рубашка. Лучше буду ходить с сиськами на виду, чем носить его одежду.

Я поднимаю подбородок и снова подхожу к нему.

Когда нахожусь в футе от него, я бросаю ему рубашку обратно. Он ловит ее одной рукой, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Оказывается, в конце концов, мне не нужно одалживать твою рубашку. — Затем я поворачиваюсь и выхожу оттуда.

Глава 3

Я вхожу в свою квартиру и закрываю за собой дверь, запирая ее на ключ.

Я бросаю взгляд в угол комнаты, где стоят мои краски и мольберт. Я смотрю на чистый холст, стоящий там, на мольберте, и молюсь о том, чтобы почувствовать что-нибудь. Хоть что-нибудь. Даже искра интереса или вдохновения была бы началом. Я была бы благодарен за это.

Но ничего.

Я не рисовала уже шесть месяцев.

С тех пор, как стала трезвой.

Живопись — это все, что я когда-либо знала. Все, что я когда-либо делала.

Я художник, который не может рисовать.

Такое ощущение, что я потеряла конечность.

С тех пор, как бросила пить, я не могу заставить себя приложить кисть к холсту.

В моей жизни был только один случай, когда я перестала рисовать. После того, как моя мать покончила с собой.

Я была той, кто нашел ее. Она висела на перекладине для одежды в их с отцом гардеробной. Это была высокая перекладина. Такой, на которую мой отец вешал свои рубашки. Мой папа высокий. Метр восемьдесят три. Моя мама была маленькой. Как и я. Я так похожа на нее. Иногда я думаю, не в этом ли часть проблемы. Что я напоминаю папе о ней.