Агитбригада
Шрифт:
Сам же руководитель, Макар Гудков, режиссировал выступления агитбригады, выдавал получку, устраивал нагоняи и вообще был за главного. При необходимости мог спеть и сплясать.
И вот в этот коллектив на первых порах мне предстояло вписаться, пока я соображу, что к чему.
* Фордершпрунг (от нем. Vorder – передовой, Sprung – прыжок) – прыжок вперёд с переворотом, прогнувшись в спине, с промежуточной опорой на руки (или
** слова народные
*** слова А.Н. Чичерина, 1927 г.
Глава 3
И вот первое моё рабочее поручение в этом мире – принести комсомольцу Зубатову из сельсовета синий саквояж с реквизитом.
Я аккуратно пристроил наволочку с генкиными вещами на сеновале (от греха подальше сунул её вглубь сена), и отправился на село. В агитбригаде, кстати, никто даже не спросил меня, обедал ли я или нет, да и запахов готовящейся пищи что-то не было слышно, хотя время было давно послеобеденное.
Я шел по грунтовке и безрадостно размышлял. В этой агитбригаде было не лучше, чем в трудовой школе. Нравы, вроде как посвободнее, но, зато, в школе хоть кормили. Не очень вкусно и полезно, зато нажористо и обильно. А где мне добывать провизию здесь, я не представлял совершенно.
По дороге до сельсовета со мной не произошло никаких происшествий, если не считать, что один из купающихся в лужах гусей надулся, зашипел, подбежал ко мне и попытался ущипнуть, угрожающе открывая клюв. Отмахнувшись от некультурной птицы, я заторопился дальше. Село меня раздражало. Впрочем, как и это время. Пройдя ещё немного я решил, что, если вопрос с кормёжкой не выяснится – вернусь обратно в школу.
Поплутав совсем немного, я отыскал сельсовет. Небольшая избушка, олицетворяющая местную власть, встретила тишиной, запахом мышей и запустением. В неухоженном палисадничке, окружавшем здание, лениво паслись неповоротливые толстобокие козы. На меня они не обратили совершенно никакого внимания.
Так как никакого замка на дверях не было (дверь подпирал обычный веник!), я беспрепятственно вошел внутрь. Там тоже оказалось безлюдно. Синий саквояж сразу обнаружился на стуле в единственной комнате. Прежде, чем взять его, я, нимало не предаваясь моральным терзаниям, раскрыл и проверил, что там внутри.
А внутри оказался пухлый каравай домашнего хлеба, заткнутая кукурузным початком бутыль мутноватого самогона, примерно на литр, десяток вареных вкрутую яиц, пару золотистых луковиц, завёрнутое в чистую тряпицу кольцо источающей умопомрачительный чесночный аромат колбасы, а также здоровенный шмат солёного сала, обложенный веточками свежей петрушки, и, судя по сладковато-нежному запаху дымка – гороховой соломкой осмоленного.
«Вот как. Реквизит у него, значит», – понятливо ухмыльнулся я. – «Вот сучонок. Ну ладно, раз реквизит, значит, реквизит. Пусть будет так».
Пока никого в сельсовете не было, я окинул взглядом заваленные бумагами два стола, полупустой шкаф и засиженное
Я вытащил всю снедь из саквояжа, отломал хороший такой шмат колбасы и немного хлеба и принялся торопливо уплетать. Вкус был изумительный. Это немного примирило меня с суровой действительностью. Если тут все продукты такого качества – то жить вполне можно.
Доев, я переложил оставшиеся продукты в найденную в том же шкафу рваную то ли занавеску, то ли кусок скатерти, которую завязал на три узла, чтобы не вывалилось. В саквояж же педантично сложил барометр, пресс-папье и все найденные брошюрки. Так как реквизита получилось маловато, то я заодно снял один из портретов вождей Революции, которые густо висели на стенах, и тоже добавил их туда, в коллекцию. Ах да, выбрал я, естественно, портрет Сталина.
И только я уже намылился обратно, как в сенях затопали и дверь распахнулась. Не то, чтобы я испугался, что меня засекут (вряд ли за сломанный барометр меня посадят, но разборок бы не хотелось).
– Милок, ты, что ль, будешь начальник новый? – с места в карьер требовательно спросила меня молодая бабёнка с рябым лицом.
– Нет, я из агитбригады, – вежливо ответил я, надеясь, что на лице не осталось крошек от хлеба, – сам вот тоже жду председателя.
– Ох ты ж божечки мои, – скривилась бабёнка и, шаркая ногами, ссутулившись, вышла вон.
А я добавил в саквояж еще найденный под шкафом дырявый ботинок и тоже заторопился обратно. Рабочий день у меня ещё не закончился.
На обратной дороге, я подвесил свёрток со снедью в ветвях старой липы так, чтобы и собаки не сожрали, и в густой кроне его не было видно. Насвистывая легкомысленную мелодию из Шнура, я неторопливо пошел на агитбригаду.
Во дворе промеж фургончиков на этот раз царила суета. Большинство членов агитбригады были в сборе и занимались каждый своими делами.
– Капустин, ты где там ходишь?! – сердито закричала на меня остроносая Клара. – Мне Макар сказал, что ты мне помогать будешь! Вот иди и помогай!
– Мне он ничего такого не говорил, – равнодушно пожал плечами я, – наоборот, они с Зубатовым отправили меня в сельсовет забрать саквояж.
– Принёс? – из фургона высунулась сердитая голова Зубатова, – тащи бегом сюда! Сколько тебя ждать можно?!
– Я возле входа в дом поставил, – сказал я, – можешь забрать.
– Так принеси сюда! – потребовал Зубатов.
– Э нет, я к тебе в прислуги не нанимался, – хмыкнул я и язвительно добавил, – видать, не всех мироедов и эксплуататоров в семнадцатом расстреляли.
Зубатов налился краской, но я не стал ждать его ответа и опять вошел в дом. В избе вкусно пахло топлённым молоком и жаренной картошкой.
– Товарищ Гудков, – сказал я, – имею к вам два вопроса.
Макар сидел над шахматной доской и грустно смотрел на фигурки.